Стоп Актив - масло от грибка ногтей в Абрау-Дюрсо

Скидка:
2 464 руб. −66%
Продлится:
1 день
990 руб.
Заказать
Осталось
6 шт.

Последний заказ: 19.11.2018 - 1 минуту назад

Ещё 14 человек смотрят данный товар

4.85
87 отзыва   ≈1 ч. назад

Производитель: Россия

Тара: бутылёк с дозатором

Содержит: 10 мл.

Препарат из натуральных ингридиентов
Не является лекарством

Товар сертифицирован

Отправка в город : от 67 руб., уточнит оператор

Оплата: картой/наличными при выдаче на почте


Пятый угол Вселенной

Андрей Петрович

«Пятый угол Вселенной»

Помоги, Господи, скромному труду сему!
7 2008 год от Р. Христова.
Это круто! Вообще, эта муть началась задолго до сегодня. Годков этак десять -…надцать я мучительно, от запоя к пьянке, решал, требуется предисловие серьезному роману, или качественная литература потому и хороша, что обходится без вступлений. И вот, пока эти творческие муки рвали пьющую душу, знаменитый «Московский одессит» заявил, что серьезная литература, оказывается, вообще невозможна без эпиграфа или посвящения.
Кому посвящать?

Где? За что? Меня начала укачивать радость подступающей шизофрении.
Вот Бунин, - говорил я сам себе, - никогда не опускался до эпиграфа. «Суходол»,- писал Иван Алексеевич, и всем сразу становилось ясно, что суходол он суходол и есть, и что эпиграф к этому суходолу выходит разве что матерный.
- Подумаешь, Бунин, Б-у-у-нин! На каждого. А. Бунина у русского народа всегда находится. Е. Бунин, - возражал я, развивая шизоидный диалог. «Мог ли,… скажем Лев, который Толстой, не тискать кровожадное: «Мне отмщение, и аз воздам» к Карениной? - Вполне мог, - отвечал мне я сам, - и, может, кончилось бы там все не так по-свински. Или Вронский ошибся бы с запиской, или паровоз опоздал и Анюта нарожала бы детишек на радость рогатому мужу.
В конце концов, я не мог не прийти к выводу, что все эпиграфы - это пижонство, отрыжка буржуазной литературы и убожество, но поскольку все остальные этого пока не знают и лепят их куда попало, я решил тоже чего-нибудь пришпандорить, чтобы все думали, что я не самый умный.

Выбирая эпиграф, я прочитал около четырех тысяч томов и не нашел в них ничего стоящего, поэтому придумал его сам.
Да! Черт, а посвящение, сказавши «а», надобно бы и «б». Кому бы мне все это посвятить? Родным? - банально. Любимой? Хм, - приемлемо, но какой именно? Первую плохо помню, а с последней, так и вовсе не знаком. В будущем могут возникнуть просто дикие непонятки - отставить. Так кому же? Господу - богохульно, Родине - высокопарно, природе - материалистично, а философии - заумно. В-о-о! Посвящу-ка я все это дело пьяной, молодой бомжихе с Киевского вокзала Москвы. Итак, неизвестной, молодой, пьяной б... в хаки, поцеловавшей восьмилетнего парнишку 23 1975 года от Рождества Христова на Киевском вокзале города Москвы возле ларька «Соки», посвящается.
Все в жизни начинается с утра.

Да, вот так, и ничего не попишешь. Так было, наверное, и будет. И восход краснорожего светила, и чириканье за окном всякой мелкой дряни, и сожаление, сожаление, сожаление: «О Господи, опять я открываю глаза на режущие блики этого мира, на его откровенно пошлую наготу, на интимность бытия, доступную теперь любым взорам. Блаженны и счастливы слепые, они всегда сами в себе. Они плюют на наш раскрашенный мир. Но вот мы, зрячие,… увы. Мы, к сожалению, всегда приговорены к рассветам.
Вам нравится? Мне, честно говоря, нет. Но меня почему-то никто не спрашивает. Вот взяли бы и спросили: «А что, Андрюша, нравится тебе просыпаться, когда солнце только что родившимся цыпленком неуклюже выглядывает между домами, когда роса изумрудными бусинками блестит на подоконнике, когда день еще мал и не может справиться с остатками ночной тишины, прячущейся от его ярких всполохов?» «Нет»,- ответил бы я честно и откровенно, а если бы был спохма, то мог бы и послать к Е.

Фене.
Утро и свет - радостный удел оптимистов, физкультурников и неглубоких художников-пейзажистов. Я так понимаю: если ты художник глубокий, то творить можешь только тогда, когда душа твоя обнажена и стонет. А чья, скажите мне, душа застонет, глядя на этих толстых теток с ведрами мусора, в рваных тапках и дырявых халатах под накинутыми пальто? Моя лично не застонет. Нет. Творить нужно, когда на мир опустилась мгла, когда нет более никого рядом, когда каждый уходит к себе и в себя, как улитка в свою ракушку, когда эти обезличенные, как кофейная гуща, толпы распадаются на многие и многие вселенные, непознанные и непознаваемые. А вы говорите - свет.
Вообще, непонятность эта давно уже смущает многие творческие умы, бередит и без того мятущиеся души и ущербной своей ошибочностью превосходства света над тьмой путает все в известном детерминизме бытия.

Думается мне, что это где-то там, в глубине средневековья, согбенные от постов и схим, одуревшие от епитимий и молитв схоласты-церковники то ли со страху, то ли с дури двинули в массы идею, что, дескать, темно - это зло, а светло, значит, наоборот. По известной своей доверчивости люди как-то с этим согласились, даже не подумав обратиться к первоисточнику. А где в последнем говорится, что свет - это именно светло? То-то же, нигде. А вот слегка сдвинутый, но очень откровенный апостол Иоанн, так прямым текстом пишет, что после того, как на Страшном суду всем нам отстегнут срока раскаяния, -, кто чего заработал, - то в граде будущего на хрен не нужно будет ни солнца, ни луны для освещения: «Ибо слава Божия осветила его»., а свет славы…?

Вещь все-таки довольно умозрительная.
Вспомните! Прошу! Вспомните, как тепло, тихо и сладко было вам в утробе матери своей. Вспомните. о том, как хулящие тьму! Сколько искрометных мыслей, сколько порывов рождающейся души пережили вы тогда, покачиваясь в сладком своем неведении? Вспомните, вы, лелеющие освещение., вспомнили? А потом родили вас, и…? Что вы там увидели? А вот что: лампы вы там увидели люмен…, люменис…, тьфу, бл…, не выговоришь, …центные. Как бритвой, лампы эти сквозь неоткрытые еще веки по глазкам вашим, по душам, легким как одуванчики, по чувствам, неокрепшим в мире, их окружившем.

Что увидели вы? Кафель блестит, простыни окровавленные, бабы визгливые с обрывками вафельных полотенец носятся: «Сте-пан-на! Энта вроде опросталась, тащы другу!» Ох, и взвыли вы тогда от света белого во всю мощь не прокуренных легких. Что, было? Было, было, не отпирайтесь. Я про вас все знаю. Но хочется более того. Ах, как хочется взять душу соседа, сжать ее, как старую клизму, и сразу выяснить: а, что там у него? Как там? Еще больше хочется проникнуть в ваше замутненное атеизмом сознание и доказать вам, что свет не есть количество люменов на единицу площади, что свет духовный, исходящий из черноты души вашей, это нечто неосязаемое, вроде разливающегося внутри тепла от стаканчика приличной водки, что душа ваша черна и печальна; но совсем не поэтому сатана-Люцифер (кстати, в дословном переводе с латыни - носитель света) так часто ею, словно кухонной тряпкой, вытирает свои масляные пальцы.
Это предисловие меня, честно говоря, достало.

Что такое предисловие? А? У меня лично вызывает скепсис сама семантика этого слова. Что, скажем, означает это самое «пред»? По всем правилам семантики оно означает, что впереди слова что-то там этакое имеется. А что там может иметься, если сегодня каждый младенец знает: «Вначале было слово»? И ни фига перед этим словом не было. Лучше уж «вступление», хотя тоже не «фонтан». Куда вступать? Еще вступишь в это самое….

Мне, собственно, все эти предисловия, вступления нужны как зайцу стоп-сигнал, и этим «самотрахом» я занимаюсь только потому, что читать это придется нормальному русскому человеку, а без разъяснения нормальный русский человек подобное читает крайне редко, разве только после поллитры.

Вот если в комплекте с каждой книжкой упаковывать чекушечку, тогда, пожалуй, можно и без предисловия.
Есть такая грандиозная фраза - «Я х…ю от этих русских»! Изумительно! Я часто ее произношу, потому что действительно х…ю. И все мы друг от друга и от самих себя х…м, и весь мир от нас х…ет. И все вокруг такие ох…ие, а нам и дела никакого нет. Живем себе потихоньку. Коммунизм там за окошечком, или капитализм, да ты хоть царя батюшку на трон, а сосед мой как приходил шесть раз в неделю «на ушах» при парткомах и месткомах, так и приходит при самом демократическом беспределе.
Про феномен загадочной русской души слышали?

Я вот тоже слышал, и не более того. И вдруг как-то ночью этот самый феномен мне и говорит: «Дюша, вот тема для исследования! Дерзай, чучело! Раскрой народу имманентную меня сущность и, может быть, тогда тебе не придется сдохнуть от абстиненции». Был я в тот момент полутрезв - стаканов восемь-десять, - но мысль эту запомнил и на другой день поделился ею, а заодно и пивом, с моим другом, Владанчиком. Владанчик идею одобрил и развил. «Ты, мол, брат, давай-ка, не юродствуй, а берись за дело серьезно. Феномен души - это тебе не мелочь по карманам тырить. Тут, брат, с самого с «ранья» начинать надо, в смысле, с самого происхождения».

Я полез в происхождение. Дарвина пришлось отбросить сразу же: феномен эволюционировать напрочь отказывался. Душа не желала идти в канве с обезьянами, а обезьяны ничего не желали, так как оказались абсолютно бездуховны. Я за Библию, и тут же - в глубокую депрессию. Если осмыслить пророков мне еще показалось по силам, то осилить всех святых, их толкователей и толкователей тех толкователей - задача для вольного художника совершенно неподъемная. Тут опять пришел Владанчик и сказал, что Библия не что иное, как одухотворенный миф, и с мифологии, мол, и надо начинать, причем, не с греческой и римской, которые, по сути, являют собой плагиаты, а с древнеиндийской или, на худой конец, древнеславянской. Я, не медля ни секунды, взялся за древних славян, так как от «Упанишад» у меня челюсти сводит.
И!

Много нового, интересного и полезного для себя нашел я там. Как и откуда что взялось? А откуда все берется? Правильно, из яйца! Всевышний явил яйцо, между прочим, золотое, и в нем был заключен Род - родитель всего сущего. Это дошедший до нас миф. Что говорит нам этот миф? Этот миф в аллегоричной форме говорит нам о ценности яйца и предупреждает: «Берегите яйца»! Они сравнимы с золотом, то есть новые яйца ни за какое золото не купишь. Далее миф говорит о том, что Род родил Любовь. Тут у меня начались сложности. Что мы знаем о любви? «У любви как у пташки…», «Любовь-кольцо…», наконец, «Любовь зла, полюбишь и…». Все не то, потому что вкладываемый смысл не раскрывает содержания, которое непознаваемо по объему, следовательно, смысла не имеет, а значит утилитарно, принимается без доказательств как данность, независимая от желаний, хотя и познаваема в ощущениях.

Нелюбовь - это определить можно, а вот Любовь, ну ни в какую. Я начал метаться и даже углубился в область секса. Ни к чему хорошему это, как всегда, не привело. Если гомосексуализм и лесбийские отношения с большими натяжками под это определение подвести было можно, то любовь самого себя, сиречь онанизм, - никак, так как последний эгоистичен по сути.
-, ты, фраер, - возмутился Владанчик. - Ты так весь миф о мироздании к онанизму сведешь.
Итак, чем глубже погружался я в мифы, тем загадочней казался мне русский феномен.
Озарение! Падающие на темечко яблоки, вода, хлынувшая из переполненной ванны! - Так вот почему она не стреляла! Незаряженная была.

Вот вам открытие: миф - это гипертрофированная обыденность! Доказательства? Извольте:
Был в славянской мифологии некий, впрочем, почему некий, довольно заметный бог по кличке «Велес». Был он авантюристом и пройдохой высокой, если не высочайшей, пробы. Несколько раз сидел, менял фамилии и документы, был не дурак выпить, подраться, да и насчет женского пола не терялся. И вот, читаю о похождениях этого бродяги «Велеса» и не могу отделаться от впечатления: «Черт, где же я этого барыгу видел»? Начал вспоминать: точно, был такой, да и не один, на моей памяти.
Вообще, судите сами «… Хотел Велес разнять дерущихся, да тут какой-то мужик зашел с носка, да и оплел Велеса по уху.

Ох, и рассердился Велес! Созвал свою дружинушку - лешаков, волкодлаков и прочих лесных жителей - и пошел бить всех, кто под руку попадется.
Мужики снова побежали к Амелфе просить защиты, и та послала утихомирить Велеса младшую свою дочку - Алтынку. Прибежала Алтынушка к Велесу и потащила его к матушке родной на суд, а та заперла сыночка в погреб.…
…И тогда Велес пошел с мужиками на мировую, выпил с ними круговую чару и принял подношения. Так установилось на Руси почитание бога Велеса».
Это Вам ничего не напоминает? Правильно, семейно-дворовая разборка с нанесением не опасных для жизни,… с применением тяжелых предметов,… в состоянии алкогольного,… и т.

д.
Брависсимо! Вон, у нас в соседнем подъезде живет такой Велес. Оглянитесь, люди! Хорс, Ярила, Рамна, Макошь - туточки они, родные, рядышком, меж нас обретаются., уж, а Дый, Вий, Буря-Яга и их ближайшие родственники - лешие, кикиморы, волкодлаки и упыри, - так это хоть в трамвай не садись. Выходишь на улицу и плюнуть некуда, особенно по утрам: то ведьмака какая мимо трусит, то еще какой козлоногий.
Так какого же, спрашивается, лешего мне горбатиться в пыльных архивах, перекапывая грязным пятачком своим корни родной мифологии, если тут и так вокруг голимая мифология?
Вот когда до меня все это дошло, я сразу подумал: «А Владанчик?

А я? А дело-то это поганое? А измерения, которые вращались тогда вокруг меня с самого утра? Это же Гераклу с его двенадцатью забавами - от стыда удавиться.
Вообще, вот вам тот мерзейший день, до минутки, до секундочки, до мысли самой откровенной и мерзкой, до предчувствия самого неожиданного и высокого, до мгновенной боли, вспыхнувшей в виске, а откликнувшейся, простите, в мужском достоинстве. Считайте это предисловием, вступлением, или, если хотите повыдрючиваться, то обзовите это все по латыни «praeambulus», то есть «идущий впереди», что и будет самым верным.
И еще. Когда все это «скачалось с жесткого в моей тыковке» на бумагу, один из первых читателей и рецензентов, брезгливо тыкая пальчиком в обляпанные кофейными, винными, селедочными и иными пятнами листки первого экземпляра, сказал: «Вы не находите, что многие низменные пороки у вас мимикрируют в сублиматы?

Усложнение формы у вас неадекватно простоте стиля, а множество неологизмов не коррелирует с необходимым восприятием».
, каково? Я тоже сначала ни хрена не понял, потом полез в словарь и с грехом пополам разобрался. И вот какие выводы я для себя сделал: ни один дворник или сантехник читать подобное не сможет, так как некоторых заумных слов и фраз не знает, а поскольку лазать в словарь любому уважающему себя сантехнику, как серпом по одному месту, все написанное так и останется непрочитанным большей частью населения. Я же просто не могу себе представить, чтобы этого не прочитали все без исключения сантехники и дворники и прочий, не отягощённый вопросом «Что делать?» люд бывшего СССР, и поэтому должен полностью переделать весь текст.

Полностью переделать текст я бы не успел, потому что лентяй и умер бы от старости задолго до завершения. Так родилась идея словаря для нормальных людей, которым я буду заканчивать каждую главу.

Словарь для нормальных людей:
Шизофрения. - (болезнь) народное название «дурка». Пример: «Шиза» косит наши ряды автоматными очередями.
Материалистично - (от материя) - не материя, которая хлопчатобумажная, а материя…), вообще, близко по смыслу к слову - бездушно.
Детерминизм - философская концепция, утверждающая, что даже если бы Боря, Леня и Стасик ужрались до смерти в Беловежской пуще, ничего не успев наподписывать, то Союз все равно бы развалился.
Схоласты - «тормоза», «упертые по жизни», «зубрилы».

т. д.
Атеизм - глупейшее учение для личностей неполноценных, провозглашающее: «Я самый-самый умный!»
Семантика - смысл всех приставок, суффиксов, окончаний и прочей муры. (Разъяснение в тексте).
Эволюционировать (эволюция) - в природе: амеба (размножение) - рыба (питание) - земноводное (яйца) - млекопитающее (дыхание) - обезьяна (навыки) - человек (труд) - лошадь (тяжкий труд); в обществе: обезьяны (обезьяны) - рабы (рабовладельцы) - крестьяне (феодалы) - рабочие (капиталисты) - рабочие (начальники) - начальники (начальники) - обезьяны (обезьяны). Прим: революция - то же самое, только делается быстро. Это по Марксу, а по мне, так чушь все это собачья.
Депрессия - народ определяет это емким термином: Д-о-с-т-а-ли!
Плагиат - гнусное воровство мыслей.
«Упанишады» - индийские народные сказки.
Аллегоричной (аллегория) - если в присутствии супруги ты рассказал товарищу подробности того, как ты был на б....

х, а супруга ничего не поняла, - ты мастер аллегории.
Имманентное - если пиво в кружке соседа - оно чужое, а если у тебя в желудке - имманентное.
Сублиматы - мат, конечно, но возвышенный как у Ерофеева, «... идите к жемчугам!» или моё: «… соблаговолите... ть - граф!»
Корреляция - сам не знаю, что-то вроде уравнивания.

.



Многие почили, вкусив тормозной жидкости!
Многие растворились в жизни, как и само место
действия, но если кто помнит, откликнитесь! Впрочем,
искать себя или знакомых бесполезно - я всё выдумал!
.

Петрович.

Измерение первое

Рассвет ленно просачивался между шторами, и утреннее солнце щекотало пылинки в наклонной плоскости падающего на грязный пол луча. Последние безобразно лихо отплясывали извечный, заводной танец Броуна. Я, с отвращением поглядывая на эту джигу, чувствовал себя мужиком с большой буквы. Утречком у всех мужиков с большой буквы.

Что, не так, мужики? Вещь в настоящее время совершенно лишняя, так как рядом из-под простыни ничего не топорщилось. Ни тебе растрепанной пряди на подушке, ни круглого бедра, ни выглянувшей на свет пяточки. Физиологию удалось обмануть походом в сортир.
Засветло, как всегда, навалились заботы. Суть - вчера,… позавчерашние, что любопытно: то, что вчера еще было добром, трансформировалось во зло и наоборот. Вот бабки вчера на пивко занимал? Было дело. Добро? А то! Как же? Но сегодня-то Нюрка, сука жадная, выгрызет всю печенку, если не отдам.

Или. Курить с вечера как хотелось? А то! Уши опухли и цеплялись за все дверные проемы. А сегодня вон он, бычочек, под книжками лежит, едва-едва ополовиненный. Странный, я вам скажу, это закон - закон сохранения и превращения добра и зла: когда одна чаша начинает перевешивать другую, они меняются местами.
Книги, словно подстреленные птицы, валяются у кровати, распластав крылья обложки. Глядел я на них, глядел и задал сам себе ехидный вопрос: «Кто ты, Андрюша? Кто, родной? - И поглядел на своё отражение.

А мутное мое отражение в погасшем телевизоре ничего мне не сказало. - Какой такой есть у тебя литературный прототип»? И хотя долго-долго над этим думал, отгоняя навязчивую муху струйками дыма, ни до чего хорошего так и не додумался. Никакого подходящего прототипа вспомнить не мог, пожалуй, несравненного Васисуалия Лоханкина, да и то против него я подкачал со своими почти двумя высшими образованиями и наметившейся в последнее время тягой к нетрезвому образу жизни.
- «Говно ты, Андрюша, - сказал я сам себе, - говно и козел. Никакой самый завалящий писатель не возьмет тебя за прототип. Даже на отрицательных персонажей ты не тянешь. Николай Васильевич, думаешь, взял бы тебя за прототип,… скажем,… Манилова?

Хренушки! Глянул бы только, плюнул и нипочем не взял. У того же Манилова, хоть и в мечтах, но все равно какой-никакой размах».
- «А у тебя, чучело, - снова пытал я себя, - какой у тебя размах? Нет у тебя никакого размаха, как у распоследнего старого пердуна с лавочки у дома».
Тут я вспомнил про Дело, сегодняшнее Дело и, жаря на вонючей двухметровой кухоньке последние два яйца, возразил самому себе, что это надо будет еще очень посмотреть, кто старый пердун, а кто не очень.
«Эх, таким ли ты был? - снова начал канючить тот, внутри. - Вспомни, Андрюша, не всегда же ты в трусах и латаной футболке жрал на кухне последние яйца? Ведь было же, было время, и жила твоя душа вольным мотыльком и Жар Птицею, и искрил ты, как коротнувший трансформатор, освещая путь себе и друзьям».
Я пошел в комнату, и с книжной полки «взлетел» лежащий там уже, наверное, тысячу лет.

Воннегут; прошелестев страницами, он отбомбился на потертый линолеум двумя отвратительного качества порнографическими снимками и устроился у меня на руках. На снимках две какие-то испитые мадам делали вид, что им приятно мастурбировать друг другу влагалища. Привет вам, юношеские радости онанизма! Одно непонятно: как, глядя на весь этот маразм, можно хоть немного возбудиться?
А что там у Воннегута?, боко-мару! Славненько. Боко-мару пятками - р-р-раз, и ты уже в другом измерении.
Измерение было заполярным и весьма суровым. Разместил Господь это паскудное измерение на живописном южном побережье Северного Ледовитого океана, в одном из зачуханных старательских поселков.

Кто скитался в тех широтах, тот знает, а кого Бог миловал, того итетно уведомляю: погоды под светлое Рождество Христово там совершенно не пригодны для существования. Причина одна - извечное стремление человека к теплу. К теплу душевному или окружающей среды. Вот со средой-то в Заполярье и выходила накладка. Хреновая была эта самая среда, честно говоря, и смерть какая холодная. Столбик термометра падал, словно перепивший якут на нарты. Минус сорок, минус пятьдесят, а то и еще круче. Сопли смерзаются, воздух становится как наждачная бумага, и люди, прячась от его жалящих прикосновений, похожи на бедуинов с замотанной наглухо нижней половиной лица.

Но наш человек, этакий homo sovieticus generes, живет там и даже трудится.
Наши люди - герои с самого своего рождения только по причине самого этого факта. Мы! Мы - это кентавры, супермены и великие энтузиасты и мечтатели. Единственное, что не дано пропить русскому человеку, - гордость за Россию. Десять лет у нас не было гимна. Херня, у нас была совесть. Сегодня у многих из нас нет денег. Херня. У нас есть сострадание. Сегодня у нас нет образования, работы, зарплаты, пенсий, света, газа, воды и хлеба. Херня! У нас есть ЛЮБОВЬ, да и нефть тоже.
Пятнадцать лет все вокруг, от президента до дворника, носятся как оглашенные и кричат: «Где наша национальная идея»!?

Подай им национальную идею! Не могут они страной править или двор подметать без национальной идеи.
А не надо никакой идеи. Единственное, что сегодня надо, - это чтобы вечером, ложась спать, православный напомнил Пресвятой Богородице, мусульманин - Аллаху, кришнаит - Кришне, иеговист - Иегове, а бандит - Сатане: «Начальник ты мой духовный, помоги Родине моей, России. Спаси ее, а потом уже меня». И все. И не надо больше никаких идей.
Видели мы тут лет пять назад, как падают национальные идеи и символы.
Простите великодушно, Господа читатели!

Кстати, самое полезное детище крушения империи - смена обращений. Панибратское «товарищ» потихоньку забывается. Впрочем, мне все равно, как говорится, ты меня хоть презервативом, только пихать по назначению не советую.
Я все время отвлекаюсь, но далее извиняться за эти отвлечения уже не буду, так как все написанное состояло бы из одних извинений и ремарок.
Ни один Шварценегер или Сталлоне никогда в жизни не смогли бы пить с десятого по тридцатое, пропить четыре или пять зарплат и до получки не подохнуть с голоду. Ставлю вагон пива против всех их драных Оскаров. Это может только наш человек. Наш человек, приходя в те, советские времена, на новое место социалистического труда, задумчиво осматривал полуразвалившуюся кучу говна, когда-то названную бульдозером, вздыхал, крякал и философски чесал в затылке.

А ровнехонько через неделю эта куча, неизвестно какими чарами возвращенная к жизни, вдруг начинала двигаться и даже чего-то там работать.
Я бы нашим работягам поставил величайший памятник. И не какую-нибудь бабу с мечом или мужика с молотом, а настоящий, исполненный в духе самого классического соцреализма шедевр. В Москве на Красной площади, если и не на Красной, так хотя бы на Маяковского, в самом центре, на громадном гранитном постаменте, задумчиво прищурившись от струйки папиросного дыма, скорбно глядел бы на прохожих сидящий на «толчке» простой рабочий человек, и кроме скорби читалась бы на его лице еще и величайшая радость и удовольствие от такого простого человеческого отправления, и посрамлен был бы Роден с его смурным «Мыслителем».
В самом деле!

В центре Европы, заметьте, про-све-щен-ной Европы, стоит и, попросту говоря, ссыт на всех знаменитый «Писающий мальчик». Сие никого не шокирует. Вот и у нас привыкнут.
Почему, спросят некоторые, такая, прямо скажем, «экскрементальная» композиция? А вот почему. Как уже упоминалось, погода под Новый год в Заполярье не располагает к тому, чтобы на прокаленный морозом воздух выставлялась любая, даже самая незначительная, часть обнаженного организма. И вот наш человек, который, как было доказано, может все, не может здесь единственного - облегчиться за один заход.
Отсутствие на Северах, по большинству, канализации и теплых сортиров скверно влияет на его духовную конституцию: не посидишь, не призадумаешься, но даже, несмотря на это, никакой интеллектуальной деградации в этих далёких широтах я не замечал.

Женский пол, естественно, страдает вдвойне, и это понятно: не только, видно, на муки деторождения осудил их Господь за Евино грехопадение. Но! Стоп! О главном.
Собравшаяся встретить тот Новогодний вечер компашка состояла исключительно из людей битых, в доску своих, за одним небольшим исключением, но об этом позднее. В крохотной обшарпанной комнатенке, на утлом диванчике ютились два кошмарно умных геодезиста в одинаковых свитерах, унтах, бородах и именах - Саша и Саша. Впрочем, штаны у них были разные. У Саши первого, большого - ватники, а у Саши второго, маленького - прожженные брезентухи., еще кое-какое различие было в лицах, но это не так существенно. То тут, то там замирал, как священный Будда, и тихо икал вездеходчик Маруся, якут с редкой бороденкой и редкостной, даже для якута, тягой к спиртному, что, впрочем, не мешало ему быть классным вездеходчиком.
Две милые радисточки с катеров метались по кухне, и я, как бы им помогая, метался между двух пар губ, глаз, щек, грудей и ног, как чукча в Елисеевском гастрономе.

Изредка я выбегал в комнату, где на железной койке сидели, приткнувшись спинами к полинявшему коврику с белым медведем, еще две подружки. Одна на «б», потому что повариха Белла, другая на два «б», потому что библиотекарша Таня.

Встрепенитесь, забудьте скучную необходимость перечисления действующих лиц, читайте и не говорите потом, что не читали. Дошла очередь и до нее. За столом, покрытым поверх скатерти потертой клеенкой, прямо под тусклой лампочкой восседала, именно восседала, шикарная ба…, простите, женщина. Силы небесные!, покарайте всех тех дебилов, которые на протяжение всех десятилетий советской власти опошляли истинно народное слово - баба.

Хрен с ними, с этими мудаками, не созерцавшими ни одного полотна Кустодиева. Жаль только, что мне, их молитвами, приходится пользоваться дурацким - женщина.

«Может ли быть так, чтобы женщина струилась и извивалась призрачным дымком, - спросите вы, - может ли в таких преданных, карих, собачьих глазах, в самой их глубине, злорадно светиться порок, могут ли так предательски-алкогольно дрожать тонкие нервные пальцы, стряхивая пепел с папиросы»? И я отвечаю вам: «Да, я сам это видел». И побожусь всеми своими святыми и даже как «ultima ratio» скажу: «Бля буду». В ней светилась и необыкновенно притягивала какая-то неопределенная, загадочная двойственность: черты лица вроде бы и не совсем правильны, но в сочетании - картинка; ляпнет что-то, как последняя дура, но тут же одарит взглядом, который ясно говорит тебе, что ты по сравнению с его хозяйкой, если и не дебил, то где-то близко к этому.

А грудь! Грудь под кофточкой - тюлевой занавеской. о том, как финиш! Взбухшее дрожжевое тесто с изюминами сосков.
«В чем дело? - спрашиваете вы сейчас, - какого рожна этот эпатирующий нас пошляк, уславший читателя в черт-те какое измерение, не приступает к своим непосредственным обязанностям? Где во всей этой бредятине характеры, сюжет, ситуация? Ни хохм, ни тебе драк, ни даже элементарного секса».
А я вдохну в себя струю с никотином и поведаю вам, что говорил в свое время мудрец, рабовладелец и старый развратник Экклезиаст: «Всему свой час, и время всякому делу под небесами».
Я только-только подобрался к одному из главных героев последующих событий, моему другу Петюне., что вам о нем сообщить?

Не силен я в этих описаниях. Высокий, крепкий, чернявый. В центре носа с этакой горбинкой, атрибутом кавказской национальности, на самом его кончике - похожая на вулканический кратер ямка-шрам. Результат не совсем удачного подрыва ворованным аммонитом дверей приискового магазина. Глаза небольшие, темные, а брови почему-то белесые, рот красивый, большеватый, короче, истинно мужской. Под вздернутой еще одним шрамом верхней губой - три золотые фиксы, как неприятное воспоминание об одной нашей мудохалки с залетными питерскими бичами. Словом, когда в ментовке вам показывают подобные фото, так и тянет сказать: «Знать не знаю, но рожа бандитская».
В описываемое время мы с Петюней на пару лихо рвали скалы, выковыривая из мерзлоты тот самый незабвенный «длинный рубль», который нам, как недоучившимся студентам, необходимо было копить для приличной жизни на «материке».

Рубль почему-то упорно не копился, тая, как легкий дымок разгоревшегося костра, ускользая из рук серебристым хариусом в прозрачных речушках, а если конкретно, - то в основном пропивался в единственной столовой, к вечеру превращавшейся в ресторан. Попутно с выковыриванием рубля мы открывали новые золотоносные участки, чтобы родному советскому правительству было что просерать в очередной Гвинее-Биссау.
Если же говорить о нем на языке коммунистов древней Спарты, это был веселяга, пьянь, работяга и эрудирован ровно настолько, сколько требуется, чтобы з……ь мозги кому угодно. Это нас с ним как-то роднило.
Даму с «беломориной» звали Ксаверия (почему не Афродита?), и мне мучительно, с тупым выражением лица пришлось думать, греческое это имя или не греческое?

Кстати, поверьте специалисту: всегда, когда думаешь мучительно, выражение лица - тупое.
Итак: Маруся икал, все садились за стол, я, знакомясь, поцеловал гречанке руку, а радистка Паша посмотрела на меня косо.
За столом нужно пить, или, в крайнем случае, есть, как это делается во всех приличных странах. В нашем же королевстве, сдается мне, все присаживаются за стол поп…ть. Я при таких раскладах еще и полстакана не пригубил, как вокруг развернулась грандиозная дискуссия, причем дискуссия о киноискусстве. Народ у нас развит необычайно и свободно дискутирует на любые темы, от видов на будущий урожай в Нечерноземье, до ста тридцать седьмой позиции Кама-Сутры.

Если бы жопы-американцы были хоть на треть образованны, как наши сограждане, и могли побеседовать о чем-нибудь, кроме как о добывании своих говённых долларов, они наверняка стали бы столь же великой нацией. И как следствие этого, «…последний член без соли бы доедали».
- Что вы можете понимать в искусстве? Вы, гнилые прагматики! - рисовался перед греческой девой Петюня, обращаясь, в основном, к дружно посыпавшим бороды квашеной капустой Сашам.
- Им, видите ли, не нравится Тарковский, - в ужасе округляя глаза, словно Тарковский был его родным братом, менторствовал расходившийся Петюня, взглядами призывая окружающих в свидетели.
- Он, видите ли, не срез сущности, он, видите ли, нежизнереален.
- Эйдетизм, сплошные эйдетичные картинки, - спокойно проговорил Саша большой и утопил полстакана спирта в своей кудрявой бороде.
- Даже Стругацких умудрился обосрать, - поддакнул и Саша маленький.
- А что же тогда срез?

Где этот срез? В жизни такой? В работе? В вашей долбаной работе реальность? Ху…, - тут Петюня вспомнил о гречанке, - Гов…, гадость это, а не реальность.
- Самая наиреальнейшая реальность. Пойди, потрогай. Вон сопка, вон отметка - все честно.
Саша большой спорил красиво, как-то по-особому солидно, не горячась.

«Из таких наиреальнейших и обстоятельных мужиков, кстати, и выходят самые лучшие и обстоятельные мужья, - почему-то подумалось мне, - бабы за ними как за каменной стеной». И мне совершенно не хотелось погружаться в этот дурацкий спор, вместо того, чтобы просто пьянея от тепла и спирта, смотреть и смотреть на вытканный в папиросном дыму нечеткий ее профиль, на удивленно вздрагивающую ресницу правого глаза, на едва заметный пушок над верхней губкой, исчезающий в те мгновения, когда дымок от накрашенных губ медленно втягивается в узкие ноздри слегка длинноватого, правильно очерченного носа.

Но мне всю свою сознательную жизнь «платон» был почему-то дороже истины, и я вяло прогнал какую-то ахинею насчет изменяющейся реальности.
Подобные споры в подобных компаниях обычно заканчиваются таким же образом, как и потуги импотента к изнасилованию: насильник расстроен, женщина расстроена - одни неприятности. Но поздно. Петюню уже занесло в интеллектуальные джунгли и постепенно из-за нехватки образования засасывало в болото самой распоследней софистики.
- П…прир…ода - это совсем иная внешняя реальность, - когда Петюня волновался, он начинал слегка заикаться и быстрыми ударами указательного пальца постукивать себя по самому кончику щербатого носа таким жестом, словно стряхивал с него невидимые капельки.
- П…природа сама себе собственная реальность, и если мы ее п…почти ухуйкали, т…то это значит, что мы, как бычьё в…вперлись в чуждый, н…не…известный нам мир.

А вы хотите все это в…ваз…весить, обмерить и в протокол занести?
Петюня уже забыл о дамах, спирте, закуске. Он находился уже в таком зажженном состоянии, в каком одуревший бык на корриде, или пьяный «водила» прут на красный.
- Он - иная вселенная, - и в меня уперся его масляный палец, - иной мир. Его хотите в протокол?! От в…винта! - и Петюня, взмахнув рукой, показал, от какого винта.
- И она - иной, - и палец стремительно переместился в сторону гречанки, по пути опрокинув почти пустой стакан с запивкой.
«Афинская дама», воспользовавшись паузой, слегка ухмыльнулась и, сбивая длинным красным ногтем пепел с папиросы, хрипловатым, прокуренным голосом сказала, немного растягивая гласные и порочно глядя на Петюню:
- Но ты-то, а?

Ты изредка не отказываешь себе в удовольствии пошастать по другим мирам?
-, кажется, она не совсем дура, вернее, совсем не дура, - тут же подумалось мне.
И, может быть, все так тихо и мирно растворилось бы в «хи-хи», и благость неспешного пития с изюминками безобидного юмора была бы восстановлена, ведь от рвавшего сети кашалота Петюни оставалась сучащая плавничками килечка.

Но как неисповедимы пути Господни, так и неведомы нам кружащие вокруг меандры пьяных базаров. В разговор влез до этого долго молчавший Саша-второй. Он даже не влез, он вломился туда, как пьяный бич в закрытую закусочную. Он вдруг раздухарился, надулся, привстал и забулькал:
- Ты это,… ты вот что,… вы, молодежь, как бараны, учителя хреновы, - когда он говорил, в бороде его открывалась такая кругленькая дырочка, и слова, словно шарики изо рта иллюзиониста, вываливались и скакали по комнате.
- Ты в сортире что впопервых делаешь?

Присаживаешься, или бумажку мнешь?
Петюня, от столь хамских вопросов при дамах, онемел и слегка позеленел. Ранимый он у меня, всегда от хамства немеет. Маленький же геодезист продолжал, хотя опасность уже явно нависла над его обмороженным носом:
- Вот-вот, думай! А я тебе скажу, что я первым делом штаны снимаю. А вы, молодежь, мать вашу,… вечно хотите, не сняв штанов, всеобщую сущность постичь.
Танюша два «б», до этого болтавшая с радистками, давно не обращавшими внимания на совершенно непонятный и никому не нужный спор, вдруг развернулась, словно уловила что-то знакомое, и совершенно серьезно и поучительно, как Аристотель, открывающий ученикам истину, выдала:
- Не могу с этими мужиками, всегда у них вся сущность в штанах.
Я невесело посмеялся, потому что уже проанализировал ситуацию и понял, что оскорбленный Петюня сейчас начнет швыряться фразами Камю, Сартра, цитатами из латыни, а если все пойдет по восходящей, то и пустыми бутылками.
- Эк, куда хватил!

- скажете вы, - в одну упряжку, мол, впрячь не можно Камю и пьяный мордобой, - и будете выше крыши не правы. Еще как можно, и скажу более, - должно! Ибо! Все мы всегда мечемся в сонме противоречий, разрываясь между высоким и низменным, грехом и моралью, тупостью и остроумием, и черт его еще знает, в каких противоречиях мы разрываемся. Мы, люди, - живность активно скандальная, и внутренне и внешне, кто так, а кто этак. Это только йоги-бездельники устроили себе вечный кайф гармонии с самими собой и внешним миром.

Но братцы! Поскольку я был твердо убежден, что никто из присутствующих ни явно ни втихушку не восседает в холодных балках в позе «лотоса», а вот настучать ближнему по соплям - многие с превеликим удовольствием, только поэтому я взвалил на себя этот крест, это третейское проклятие, примерил эту мерзостную схиму мирящего с его вечным страхом быть отметеленным всеми противниками.


И, сказал я себе: «Андрюша, нужна речь! Андрюша, речь эта должна стать, по меньшей мере, тронной. Не сюсюкай с этими мудаками. Вспомни, как Господь развалил эту дурацкую Вавилонскую башню. Хотя, в свете открывшихся мне сегодня древнеславянских мифов, Господь это был или Арий Оседень… ещё вопрос? Раздели их по языкам и вере и воспари над ними. Эти ребятки хотят отнять у тебя такой чудный пьяный вечерок., главное, они ради сомнительного удовольствия сломать друг о дружку пару табуреток могут лишить тебя и «теста под тюлевой занавеской».

А ребятишки сидели себе, горячо и страстно брызгали визави слюнями и ноуменами, повисавшими на бородах….

Я же, тихонько устроившись за стаканом спиртяги, очень серьезно размышлял, каким бы это образом мне, нахватавшемуся верхушек недоучке (будем честны перед собой), к тому же слегка косноязычному твердо, но деликатно решить один небольшой вопросик всех времен и всех философий, не решенный ни кем с тех самых давних пор, когда эта лахудра Ева сожрала все яблоки познания? Как приземлить этих трепыхающихся в заоблачных далях вампиров-философов? Да, и плюс ко всему еще и не употребляя в своей речи никаких экзистенционализмов и прочих трихомудростей, дабы быть понятым и оцененным этой скучающей сейчас гетерой. Этой местной вакханкой с пьянеющими карими озерами, с реками, льющимися волной цвета воронова крыла меж холмами забродившего теста, с бедрами, увидев которые Рубенс заплакал бы, порвал полотна, выкинул краски, кисти и мольберт и… удавился бы на первом попавшемся суку.
Я понял: моя речь должна стать проповедью, но проповедью бичующей, проповедью костра, а не оливы.

- Втопчи их в грязь, - сказал я себе.

- И пусть от этого страдает и екает твоя собственная маленькая гордость и хватившее спиртяги самолюбие. Сделай их червями. Пусть ползают между бутылками и обливаются слезами примирения.
За всеми этими мудрыми мыслями, неведомо какими путями попавшими в мой захмелевший рассудок, я все-таки вовремя усек, что философская сторона вопроса исподволь, на карачках, но тем не менее, уверенно оборачивается стороной личностной. Уже в папиросном дыму наряду с Ницше возникал из небытия какой-то бичара Витя, насоливший Петюне, или вспоминался какой-то лихо уведенный с геологической базы спирт. Уже не мудрствуя лукаво Петюня назвал геодезистов козлами и потихоньку, на своей табуреточке начал отодвигаться от стола.
- Пора! - Скомандовал я себе. - Кивера натянуты, кирасы подогнаны, лошади всхрапывают в нетерпении, и нога привычно ловит стремя.

У орудий застыли бомбардиры с тлеющими фитилями. Эх, Господи, останови их мой зов и Иерихонская труба.
- Короче, мужики, - сказал я встав, допив лихим махом спирт, обратив на них ласковый и одновременно отеческий взгляд, с горечью сожалея, что над моим челом не сияет нимб, на худой конец, какой-нибудь завалящий ореольчик.
- Дети мои, - простер я над ними длань, - позвольте уж и мне вставить пару-другую слов во всю эту вашу ахинею. Оглянитесь вокруг, вы, маразматики. Я буду последним гандоном, если весь этот бред, что вы не­сли, имеет крупицу здравого смысла.
Я закопал их в землю этаким началом, как тот самый пресловутый поп свою прожорливую собаку.

Речь уже бурлила во мне, капала с губ зловонной табачной слюной, но подтекст ее запаздывал и только едва виднелся в конце перрона моего сознания со всеми своими чемоданами, явно не успевая на отходящий скорый моей пламенной мысли.
Нужно сказать, что мы, русские, не умеем говорить без подтекста, то бишь прямо - да? Да! Нет? Нет! Что свыше, то от лукавого. Нет, у нас все это как-то аберрировано. И белая печь, как у незабвенного Михайло Булгакова, обязательно будет с черным пятном. И это не от какой-то там нашей национальной хитрости или лукавства. Нет, это скорее от глубокого душевного целомудрия.
Да, помню! Было! Было, было: лежала на кровати обнаженная «Психея» лет шестнадцати и как бы спала, видимая в приоткрытую дверь вся, от торчащих розовых сосков до грязноватой пяточки на похотливо откинутой ноге.

И матушка ее, пропитая стареющая ****ь, которая как бы случайно подводила меня к этой двери и тут же оттаскивала назад, приговаривая: «А, праздничек-то ноне…. Грех не выпить,… ох, хо - хо, грех». И я выдал им.
- Оглянитесь вокруг! - Сказал я этим «заратустрам»,- Я тут как-то не врубаюсь, каким это образом вдруг очутился в Оксфорде, Сорбонне и Принстоне, да еще вместе взятых? Вернее, это вы так считаете. Не тянут ваши рожи на Сорбонну, милорды! В лучшем случае, все это тянет на коллоквиум по естествознанию в девятом классе средней школы.

Что вы пьете, мэтр? - ехидно осведомился я у Петюни, благоговейно нюхая его стакан. - Ах…, ах, ах, ну конечно! Это Шартрез, Бургундское, или, на худой конец, доморощенное, но более-менее приличное Абрау-Дюрсо, - нет?, ну конечно, коньяк «Наполеон» и кофе, нет? Тьфу, черт, не догадался! К рыбе - белое Ркацители, к мясу - красное Цинандали. Что, опять нет? Если бы это пойло, - говорил я им, принимая трагическую позу, - воняло полынью, я бы сказал, что это пусть не изысканный, но вполне допустимый в средних слоях общества абсент.

Так ведь не воняет!, милорды? Спиртом прёт. К-а-а-а-к, мэтры!? Вы наливаете ваши морды самым обыкновенным, ворованным спиртом? Стыдно и грешно! Спуститесь с небес, дети мои, ибо не гоже витать в эмпиреях над собственным унитазом.
Петюня вякнул было в паузе что-то об обстоятельствах, о том, что человек их выше, звучит гордо…., но хвала Создателю, кирасиры уже расседлали коней, пушкари погасили фитили, а командующий, седой, опаленный многими сражениями генерал, утерев со вздохом вспотевший лоб, приказал трубачу играть «отбой». И пьянеющий ангел внимал мне. И я говорил, говорил, говорил, черпая из мусоросборника своего красноречия.
Я сказал им, возомнившим себя богами, все, что я о них думаю. Я напомнил им о судьбе бедолаги Каина.

Я развил одну интересную мысль по поводу ворованного спирта, насчет того, что тырить его у государства - дело, конечно, нужное и полезное, но не бухать же его на брудершафт с Кантом и Гегелем?
- Если вы без интеллектуального выебона жить не можете, - сказал я им в конце своей вдохновенной проповеди, - то вот вам: один средневековый французский еретик, которого инквизиция почему-то забыла спалить, начертал на склепе своего героя: «Hic bibitur», что означает, - я повернулся к своему высокомудрому другу, -, что, слабо? То-то же, родной. А означает сие «Здесь пьют», а у нас, к тому же, и много пьют. Начертайте этот девиз в ваших душах и займемся делом.

Вы знаете, мне аплодировали. О! Мне подмигивали, мне совали дружеские тычки в бок и улыбались. А что же она?

А она сидела, отрешенно глядя на мирно сопящего Марусю и улыбалась. Так непонятно и загадочно улыбалась краем губ. То ли ехидно, то ли одобрительно, то ли черт его знает как.
о том, как загадочная и таинственная русская женщина! о том, как неясная, как дымка, и воспетая целым сонмом поэтов! Неизведанная и непонятная и так и не разгаданная до конца, даже когда она в кошачьем экстазе целует твою только что ею самой оцарапанную морду и шепчет, бессвязно и чарующе, теми же самыми губами, которые только что посылали тебя в такие дали и откровения.
И стало непринужденно. И все зашумели, заналивали, заговорили, и добрый, бессвязный прибой голосов, вспенившись гласными, затопил комнатенку, и наша с гречанкой негромкая беседа утонула в нем, лишь изредка выныривая на поверхность.
- Сань….

Эй! Плесни. Да не сюда,… еб….
- Слышь, а Людка-то, Людка, ты ее знаешь.
- Пашуля, где котлеты? Да, конечно, сама иди!
- О т к у д а т ы с ю д а с в а л и л а с ь?
- С н е б.
- Отстань ты с этой Людкой! Да говорю тебе, курва она!
- Не, ну с Витьком точняк разберусь.
- Вздрогнули…, ахф…, ху. Оставь это говно.
- Н, и к а к т а м?
- Г д е?
- Н, н а н е б е.
- Ж и в у т л ю д и
.
- Все, все, девочки, давайте танцевать.
- А пленки-то? Светка, ты, сука, я же тебе говорила, в сумку положи. Сгоняй в общагу!
- У т е б я г л а з а н е з а м у ж н е й.
- Р у ч е н к у у б е р.
- Ай,… че он на меня все время сваливается?

Петюнь, ну разбуди его.
- Да кабель этот ****ский разматывали и - отморозила.
- Ты маслом не,… подсолнечным мажь.
- К с а в е р и я - э т о г р е ки? К с а н т и п, я ч т о - С о к р а т?
- П а п а ш а у д р у ж и л, к о з е л.
- Джо Дассена врубай!
- Да на хрена этот медляк, давай попрыгаем.
- Дассена давай! Пашка, калитку закрывай, не май месяц!
- Женьку Дассенова, говорите,… Женьку, так Женьку. Чичаза.
Новый год всегда напоминает мне новую женщину. Сначала такая же неповторимая новизна и прелесть, и появление его, так много тебе сулящего, и надежда, и страх, и желание. А утром? Размазанная косметика и морщинки в уголках глаз, и вновь, и вновь грустное открытие: да…с, господа, ничего нового! Но с вечера-то, с вечера!

И конфетти, и мишура, и бенгальские огни, и звон стаканов, и предвосхищение открытия….

И все было! И пальба из ружей в расцвеченное северным сиянием небо, и возбуждающие полуобъятия, и неназойливо подкрадывающееся опьянение, и мутновато-блаженная поволока в карих глазах, и последние полстакана спирта, которые, разорвавшись небольшим кумулятивным снарядом в моем измученном такими боями желудке, как-то странно на меня подействовали. Я, вдруг обогревшись, наполнился любовью, искренней любовью - до слез и соплей - ко всем им. К присутствующим дамам, ну и пусть не красавицам, но до того своим, что любую можно смело и целомудренно погладить по заднице.

К бородатым геодезистам, с которыми так классно бухать, потом беззлобно набить друг другу морды и снова пить. К посапывающему Марусе, несмотря на то, что он, пьяный, постоянно обсыкается в своем вездеходе. Мне захотелось отдать им и явные и подсознательные мечты и желания. И пусть они будут грубы и примитивны.

Мне захотелось все человечество затащить в одну большую, космическую постель и, кувыркаясь в ней, нагим и совершенным, как Адам, совершить со всеми духовный внеполовой акт.
И встал я, пошатываясь, и сказал, выдавливая фразы из моего пьяного и наполненного любовью сердца:
- Дети мои, - сказал я им, - давайте любить друг друга, и пусть любовь наша будет крепче этого ворованного спирта, которым мы сегодня нажремся!
Затем я вспомнил одного из персонажей «нудиста» (от слова нудно) Вити Гюго, но сказал при этом, что отнюдь не собираюсь, с порванным еб…м, молить о сочувствии палату лордов.
Болт им всем в сраку! Вот что я тогда сказал.
Я, если честно, даже был рад, что у нас всех, неглупых, крепких мужиков, не оказалось нигде «волосатой лапы» и нам пришлось умеренно спиваться в общагах и, в конце концов, оказаться здесь.

Я высказал Марусе сожаление о том, что пить, курить и говорить он начал, практически, одновременно, но мне чертовски приятно видеть его здесь, с нами, а не замерзшим где-то в сугробе или захлебнувшимся блевотиной.
- Милые дамы, - обратился я к дамам, - я готов целовать вам руки, несмотря на то, что вы частенько получаете по роже, и пьете, как лошади, и делаете еще что-то не совсем приличное. Это все - тлен! Я люблю всех вас!
И дамы смотрели на меня во все глаза, и глаза эти светились добром. Ни одни уши не могли ускользнуть от моей любви.
Я вдруг вспомнил этого бомжа из Вифлеема и то, что он со товарищи таскался отнюдь не с теми ребятами, которые ездили на «мерсах» и «каддилаках».

Я как следует попинал нашу интеллигенцию за то, что она, так много тарахтящая о народе, ни хрена не делает для того, чтобы хоть объясниться с этим самым народом на понятном ему языке. Я пожурил и церковь за то, что более всего люди приходят туда, а не наоборот. Я «отстрелял пару магазинов» по политикам, откидывая их, как инжектор отбрасывает гильзы. Я вибрировал и коптил, как сто непотушенных «бычков», вместе взятых. Все вокруг любили меня, а я - всех. Во рту рвались шаровые молнии, и ангел слева, приобнявший меня крылом, и прижавшийся ко мне справа всей своей шерстью, нашептывал мне все новые и новые мерзости этого мира. Я разошелся, или даже, как подсказывает мне невинно «убиенный» Володя, скорее, расходился.

И вот, когда на перекрестке моей пламенной любви и пьяной прозы жизни, а именно: когда кто-то, демонстрируя незаурядную сметку, стеклом электрической лампочки, засандалил в деревянный стол четырехдюймовый гвоздь, а кто-то, надкусив бокал, весело принялся им закусывать, мой совсем уже воспаленный мозг приказал мне: «А, ну! А ну-ка, Андрюша, докажи им, как сильно, как жертвенно ты их всех любишь. Вырви-ка зубами этот гвоздь из стола, и плевать, что они раскрошатся! Что зубы? Так, костные образования. А вот любовь, данная тебе и отдаваемая всем, - Богу, людям, рекам, звездам, вшам, ещё каким-нибудь букашкам и даже самой распоследней грязюке, - стоит тысяч зубов.

Давай-давай, Андрюша»,- подбивало меня утомленное спиртом серое вещество: «Вырви эту гвоздюку, как гвоздику с клумбы»!
Зубы мои впились в едва видимую в столе шляпку, руками я уперся в грязную клеенку, напрягся до хруста во рту и…
…Паскудная единовременность различных случайностей всегда изумляла меня, отнюдь не слывущего фаталистом. Например, когда позднее, в другом измерении, погиб мой дружок Коля Семаков, невинно зажигавший сигарету, тело его, которое осталось зажатым между бетоном огневой точки, все еще прикуривало от непогасшей зажигалки, а голова - уже нет, так как она откатилась, отсеченная прямым попаданием неразорвавшейся мины.
Так и в тот момент - только напрягся….

А Маруся, этот сонный Будда, этот икающий козел, этот хронический сопливый ссыкун, умудрился оглушительно, с оттягом, бзднуть. Сам проснулся, и испуганно вертел головой то на одного, то на другого, как бы недоумевая, кто бы это мог сделать? А тоненькая сопля, зависшая из широких ноздрей, бессильно моталась справа налево, как оборвавшаяся веревка Кондратия Рылеева, пока не застряла в реденькой щетке усов.
Было землятресение. Шесть, нет, семь баллов. От взрывов смеха трещали балки и тряслись стены, а мы все, обезумев, тыкались, как слепые котята, кто куда. Саша первый колотил кулаком по столу и, запрокинув бороду, ревел как медведица во время течки. Саша «номер два» по восходящей поднимался от басовых ослиных «иа-иа» к дисканту кастрированного поросенка.

Девчонки в полном составе рыдали, и у гречанки потекла тушь. Петюня, побегав по комнате ухватившись за живот, вцепился в дверной косяк и хохотал там, перебирая ногами, словно обмочился. И лишь Маруся, глядя на всю эту истерику, тихонько хихикал.
Природа смеха детально не изучена до сих пор. Видели ли вы, как смеются, скажем,… итальянцы? А вот как: налопаются макарон и - на карнавал, допустим, в Венецию. На всех маски! Для чего бы это им маски, спросите вы меня? А я скажу: «Чтобы морду никому не показывать». Что творится на этих карнавалах, вы в курсе? Телевизор смотрим? Клоуны, огнеглататели, девки непотребные - и все шастают туда-сюда, то тут, то там.

Пульчинеллы, Мальвины, Арлекины, Буратины,… толкотня такая - стакан вина ко рту не подтянешь, выбьют. Чуть зазевался - ногу отдавили, замешкался - карманы почистили. Тут - локоть в ребро, там - пинок в задницу. И какие, вы думаете, эмоции отражаются в этот миг на лицах темпераментных итальянцев? Вот для этого и маска: сверху улыбка во всю рожу, а из-под нее кроет тебя на чистейшем итальяно.
Другое дело американцы, прокиношенная полунация. Они, волки, не смеются, а лишь улыбаются, но зато постоянно. Это у них, как противогаз во время газовой атаки, - постоянно на физиономии, не сорвешь.

Я так и не разобрался: то ли из жизни у них улыбка на экран попала, то ли наоборот. Если говорить коротко об истории, то: собралось со всего мира некоторое количество ублюдков, вырезали местное население и решили создать страну. Смешали они там этакий евро-афро-азиатский винегрет и друг перед другом выдрючиваются, кто, мол, лучше всех устроился. Спит, сука, на газете под мусорным ящиком, а улыбка - аж кожа около ушей трескается. Но забавнее всего - это, конечно, американская эротика. Представьте: гарцует он на ней, как ковбой, и во все время этого родео зубы скалит, как ненормальный.

Чего, казалось бы, смешного? Не анекдоты же она ему в этот момент травит.
, а ужаснее всего - это, конечно, азиаты. Если азиат смотрит на тебя и улыбается, а тем более (не дай божок) смеется, - значит всё, кранты! Хватай ноги в руки и дергай от этого весельчака подалее, ибо они смеются только тогда, когда в уме уже все просчитали, вычислили и даже привели в исполнение. И в тот самый момент, когда вы наблюдаете его веселье, он в воображении своим острым ножиком оттяпывает вам, может, и уже оттяпал, самое-самое интимное. Они даже собственное вскрытие, то бишь харакири, исполняют обязательно с улыбкой.

И даже будто бы, когда они Зорге вешали, то так весело, непринужденно, с улыбочкой.
Но мне почему-то милее всего самый отвязанный и наглый, открытый, как и сама наша душа, российский смех. Он неуправляем, как Ниагарский водопад, он хамски безобразен и откровенен, как Красный квартал. Это не смех, это судьба. Старинный анекдот, да? «…Знаешь, браток (к русскому), с этого моста прыгать ни-и-и-зя»! Тот дико хохочет и с криком «А, мне по х…!» бросается вниз. Вот потому-то мне и мил наш смех. Если мы смеемся, нам все по х…. От того-то и смел он, и искренен, как исповедь девственницы.
С самого детства мне никогда не удается самовыражение. Хм-хм. Вот слово-то какое. о том, как это самое, само…. Самовыражение, самосозерцание, самоунижение, да и, в конце концов, самоубийство.

Сладостная мука, - все произошло именно так, потому что ты это сделал сам. Поймите, сам! У меня все не так. И смятение, и комплексы, и робость, и грусть если я само…. А все это, Господи, так некоммуникабельно и пошло, да и банально, как грязный колпак вокзальной буфетчицы. Если же я весел, искрометен, бесшабашен и любвиобилен, значит, все…. Я уже не само…. Я с моим «зеленым другом». Я уже накатил, бухнул, вмазал, укололся, взял на грудь - короче, кому как нравится. Вы пили когда-нибудь Шампанское «из горла»? Прекрасно! Тогда вы знаете, как весело «бульки» из глубины вашей рвутся наружу. Они толкаются и суетятся, как голые пляжники в очереди за пивом.

Они сладко и ненавязчиво стремятся на свежий воздух изо рта, потом текут из носа и чуть ли не из ушей. Вот так и прет из меня искрометность, если я «принял». Увы, увы! И в этом хорошем деле не обходится без «накладок».
Понимаете, я, как напьюсь, так обязательно в кого-нибудь влюбляюсь, а как протрезвею, так сразу и разлюблю. У старины Фрейда есть сему парадоксу научное объяснение, что-то там о половом и подсознательном…. Мы с Петюней целый вечер в нашем «балке» об этом читали, только не совсем всё поняли: то ли терпения не хватило, то ли водки. Но не это главное. Главное то, что из-за этой «фрейдистской влюбляемости» постоянно оказываешься, в совершенно дурацких ситуациях. Представляете, просыпаюсь я как-то раненько утречком, а в трех сантиметрах от меня бабуля лет пятьдесяти, захлебываясь от счастья и пронзая весь мой страдающий с похмелья организм струей гремучего перегара, сквозь выбитые (мной, как потом оказалось) два передние зуба, упорно и неумолимо, как асфальтовый каток, лезет целоваться.

о том, как муки смертные! Я обблевал тогда весь земной шар и до сих пор удивляюсь, как не умер?
А в тот вечер, представляете, как отрезало. Нет, не то что я не влюбился. Тут-то уж я себя знаю, влюбился, но… не так. Вернее, влюбился, но не захотел, или, еще вернее: влюбился, захотел, но не сейчас.
Она прижалась ко мне правой половиной спины, скинув туфли и усевшись на грациозно изогнутые буквой зет ноги. Пушистый завиток волос около ее полупрозрачной ушной раковинки касался моей щеки и нежно щекотал её. Руку я опустил на ее грудь и «случайно» забыл там, но ощущая кончиками пальцев упругость ее соска, у меня, как это ни странно, ничего не возникало. Собственно, я был погружен в такую чувственную истому, что, пожалуй, и не хотел, чтобы что-нибудь там возникало.
Вам когда-нибудь попадался волос в тарелке с супом, причем так, чтобы вы его не заметили и сглотнули?

А? Да, а потом медленно, как шланг во время желудочного зондирования, из себя его вытаскивали? Кому попадался, тот наверняка знает, что это за радость вселенская, и удовольствие. Но я тогда, вдыхая этот снежный, слегка отдающий мятой и табаком, аромат ее волос, был готов сожрать их целую тарелку. Клянусь, прямо так, как итальянцы жрут спагетти, наматывая их на вилку. Да, был готов - вот вам крест - и даже без всякого соуса.
Мы вдруг разучились говорить. Да что там говорить, я и слов-то никаких, кроме мычания, вспомнить не мог, только дышал ее тоненько-тоненько, чтобы не спугнуть, а эта дура, радистка Паша, усевшись слева, рассказывала, какая Савочка хорошая, как ее все любят.

А мне хотелось крикнуть ей то же самое, что прокричал сжигаемый реформатор, мужественный Ян Гус добродетельной бабульке, подкидывающей сушнячок в плохо разгоревшийся под ним костер: «О, святая простота»! Какие, на фиг, дровишки!? Меня уже сотней огнетушителей не зальешь! Не найдешь ты столько огнетушителей, от Черского до самого Мурманска, чтобы меня потушить.
Вечер, тем не менее, уже вступал в половую фазу. На вечерах всегда так. Первой фазой идет застолье, второй - танцы, если все это дело не прерывается межфазовым мордобоем, то за этим обязательно наступает половая фаза. Правда, для тех, кто рождены пить, она становится фазой последних алкогольных бдений.
Геодезисты поделили Беллу и вторую радистку Катю, Маруся поделил выпивку на восемь стаканов, сам на сам, наслаждался третьей порцией, а мой верный Петюня, с сожалением утерев слюни после призывных взглядов на Ксаверию, переключился на другие кандидатуры.

Окинув орлиным взором пустеющие морские дали и редеющий женский контингент, он взял на абордаж библиотекаршу. Прицепившись к ней всеми своими абордажными крючьями, словно пиратский бриг к испанскому галеону, он таскался за ней, не отцепляясь, то в кухню, то в комнату. Таня «два б» пьяно хохотала, показывая остренькие, как сколки разбитой бутылки, маленькие зубки и послушно поворачивалась и так, и эдак, чтобы этому кобелю удобнее было ее лапать. Они долго и мучительно страдали вдвоем, притыкаясь то на кухне, то в крохотном коридорчике и неизлитая страсть начала вытекать у них отовсюду, а они стыдливо, украдкой вытирали ее с дрожащих губ, вспотевших ладоней и покрасневших щек.
И посмотрел я в ее блестящие в сполохах елочной гирлянды глаза и что-то такое почувствовал….

Словно некий приказ. Даже, скажу вам, не некий, а такой, какой кричат командиры, поднимая в атаку залегшую под огнем роту: Впе-е-ред!
Вот это я даю!, прямо по-восточному…. Новая Шeхерезада: «…и посмотрел он в ее глаза… и почувствовал он»., может, ни хрена подобного и не было, а только то и было, что взял ее за руку, пьяно приподнялся и потащил за собой, как речной буксир баржу с песком, - пошла, мол, голубушка. И она, умница моя греческая, как-то сразу встала и пошла, не отпуская моей руки, прямо в прихожую, где мы долго, пошатываясь и поддерживая друг друга, одевались, а потом, как в доброй старой Англии, не прощаясь, нырнули в полярную ночь.
Стоп!

Тут опять необходимо отступление. Вот ведь бред какой! Терпеть не могу отступлений! И слово-то само - дурацкое. Получается, пер, пер вперед, и - на тебе, бабушка, Юрьев день, отступление.
Думал, думал, а вперед здесь как-то не получается, потому что, если тут вперед, то все покатится по накатанной дорожке лирической трагедии, а я пока не Достоевский и даже не Маргарет Митчелл. Итак, назад!
Писать с чужих слов - дело последнее, но я тут вынужден применить «coup de maitre«, как говорят задаваки французы, и занафталинить путаный и жалостливый Петюнин рассказ в собственную интерпретацию:
Помаявшись и потыкавшись между парами, как зрители, опоздавшие на сеанс в переполненном кинотеатре, наш полярный Казанова с партнершей не придумали ничего лучше, как удалиться от нескромных взоров в теплицу на улице.

Слово «теплица» можно смело заменить на «морозильник», чтобы оно никого не вводило в заблуждение. По весне в этих теплицах аборигены пытаются выращивать зелень. Это такой деревянный ааркасик, обтянутый пленкой, с небольшой железной печуркой и дощатыми настилами для земли. В качестве гнездышка любви он вполне равнозначен сугробу., но так или этак, именно в теплицу утащил Петюня истекающую страстью Танюшу.
Включив свет, чтобы не запинаться о доски, они пробрались в самый угол к железной печке. «Дамоклов меч» случайности. Судьба. Кожаные американские штаны, Петюнина гордость.

Вот составляющие его страдания и унижения.
Танюша не моржиха, а нормальная советская библиотекарша, поэтому, замерзая, она, естественно, начала немного торопиться и ручками быстренько ощупала Петюнин аппарат. Аппарат оказался в порядке и полностью готов к употреблению. Чтобы выпустить его на волю и создать оперативный простор, Татьяна резко дернула вниз фирменную стальную застежку и дико прищемила, я так и не разобрался, то ли сам аппарат, то ли его принадлежности. Петя такое поначалу стерпел и только тихо охнул, что библиотекаршей было воспринято как выражение еще большего нетерпения и страсти, и она еще сильней рванула непонятно почему заклинившую застежку. Тут уже Петюня взревел как пароход на дебаркадере, и попытался спасти то, что еще у него оставалось. Он резко рванулся в сторону, но поскользнулся на замерзшем полу и, теряя равновесие, ухватился за печную трубу.

В этот момент, освобожденный из штанов аппарат, не обладая зрением, плотненько, самым кончиком, приложился к прокаленной морозом печке. Петюня заскулил. Даже дети знают, что такое прислоненный к морозному железу язык. Танечка, наконец осознав размеры и смысл трагедии, стала испуганно успокаивать подвывавшего «Дон Жуана». «Подуй»,- всхлипывая, попросил «дон». «Куда»?- спросила библиотекарша, не поняв, и впервые попав в подобную ситуацию. «Туда, туда»,- простонал несостоявшийся любовник: «Може оттает». Наконец, все сообразив, Танюша быстро нагнулась и принялась искренне дуть.
В это время, услышав Петины завывания и видя свет в теплице, туда заглянул вышедший на улицу отлить пьяный в дым Маруся.

Долго, пьяно и пристально разглядывал он Татьяну, склонившую голову над расстегнутыми Петюниными штанами и понял все как-то неправильно, потому что, покачавшись, произнес: «С-а-абсем некоросо, однако. Све-е-ета сачем ключали»? Выключил свет, закрыл дверь и пошел себе допивать. «Воды»! - умирал вместе с аппаратом Петюня, - «Теплой водички, быстрей, быстрей»! Вконец перепуганная библиотекарша, как серна, ломанулась в дом, и от испуга или сдуру схватила со стола только что снятый с плиты чайник. Опрометью метнулась она назад и, под занавес, вылила на примороженное почти крутой кипяток.
Петюня потом искренне клялся, что последний его вопль слышали все белые медведи от Диксона до СП-12.
А мы с гречанкой уходили, пьяные, в стылую полярную ночь на одинокую звезду, пиная смерзшиеся комья снега, шатаясь и хохоча, и скверна, вываливаясь из-под нашей одежды, разлеталась вместе с этими комьями во все стороны.
Про любовь мы, кажется, уже упоминали.

Чувство это непонятное, а посему вызывает некоторые опасения. Я всегда боялся говорить его женщинам и, нужно сказать, совершенно правильно боялся. Женщина принимает это слово из уст мужчины как кассирша - залог в ломбарде, - так, вы нам эти часы, а мы вам - свою промежность. Ребята, это унижает. Вот, когда женщина, извиваясь и крича, перейдя из промежуточного человеческого состояния, в свое исконно животное, царапаясь, тянет тебя на себя, не требуя никаких клятв, а потом, умиротворенная и тихая, благодарно по-матерински тебя облизывает, вот тогда можешь ей верить, а можешь и не верить. Вдруг это у нее гиперсексуальность и час назад она точно так же извивалась под кем-то другим.

Не знаю!
Займемся анализом. Если взять область практической истории, то из-за любви к женщине там происходили одни только гадости - войны и убийства, предательства и унижения, кровь и смерть. Нужно начинать с «ранья», как говорит Владанчик, и снова окунуться в мифы. Что говорят нам мифы? Мифы говорят, что, чем больше бог перетрахал, тем он зна­менитей. О женском непостоянстве мифы тоже упоминают: «…Перун и Велес влюбились в прекрасную Диву-Додолу. Но Дива предпочла Перуна, а Велеса отвергла…
…Впрочем, потом Велес все же сумел соблазнить Диву и она родила от него Ярилу».

Вы видите. Этот мифологический промискуитет перекочевал в область документальной истории и троянский царевич Парис «свистнув» супругу спартанского царя, поимел десятилетнюю головную боль в виде Троянской войны. Погибающие в течение десяти лет троянские воины и герои имели все основания кричать: «Ребята, караул, за п…у погибаем!
Из исторического анализа становится ясно, что, чем менее высокое положение занимает субъект любви, тем меньше вреда он приносит окружающим. Следовательно, мне любить никого не возбраняется, и вред сиим чувством я могу принести только себе в виде венерического заболевания. Литературный анализ любви не дал мне ничего нового, а только всё совершенно запутал, прояснив единственное: любовь не может иметь объективного определения, так как субъективна в основе.
Вообще, ну ее к Буре Яге, эту любовь.

Я вам лучше расскажу, как у нас там все было дальше.
Когда на нас опрокинулось небо вместе с северным сиянием, если точнее, то это мы опрокинулись в придорожный сугроб, я не думал о какой-то там любви или еще какой хреновине, я вообще ни о чем не думал. Я видел морозные облачка, срывающиеся с ее губ, когда она едва слышно шептала: «А давай замерзнем здесь, а? - и начала говорить быстро-быстро:, давай прямо вот так, вдвоем, нет, подожди, молчи… Это приятно, я слышала. И будем лежать здесь долго-долго, тысячу лет, - и тут же, без всякого перехода, - Андрюша, а скажи, Бог есть»? «Есть, - сказал я сразу, - это ты»! Она некрасиво, пьяно скривила губы и обиженно пробормотала: «А, все вы какие-то не такие». Вот когда у меня внутри что-то щелкнуло, по коже побежал озноб и я, вытаивая губами капельки с заиндевевших ресниц, начал «отлетать», растворяясь в ней.

Дыхание стало единым, и казалось, что покрытый льдинками воротник шубы холодит не ее, а мою щеку. Сколько мы там лежали - я сверху, она снизу - неясно. Лет десять-двенадцать, по крайней мере, мне так показалось. Наконец она тяжело вздохнула, как будто прощалась с чем-то дорогим, открыла глаза и почти трезво сказала: «Ты что, в самом деле, меня сюда замерзать привел?»
И мы встали, стряхнули налипший снег и снова пошли в темноту, навстречу звезде, а сзади постепенно утихали пьяные вопли, женский визг и выстрелы, и неизвестно было, сколько бичей зароются на этом празднике обновления (по своей или чужой воле) в сугробы у отвалов и появятся только весной вместе с первыми подснежниками.
Мы долго еще шли молча, и я внутренне плакал, ибо уже тогда не понимал, что это за мужчина, который плачет внешне?

Мороз студеным жалом высасывал из меня сентиментальность, но она все появлялась и появлялась. Мне вдруг захотелось к маме, и я жался к ее шубе, как кутенок к сучьему боку, далеко под ворохом шкур угадывая контуры ее тепла.
«Слушай, ты спросила, есть ли Бог», - и я рассказал ей. Я рассказал, что точно я не знаю, и что сам обращался к нему один-единственный раз (все-таки это свинство - беспокоить Господа по пустякам), когда в девятом классе мы с моим школьным другом Тимпсоном пошли на охоту за куропатками.

«Сквайр» Тимпсон, помнится, тоже тогда спросил меня о религии. Как, мол, насчет того кипящего масла, в котором всех грешников после смерти намереваются жарить. Я сказал тогда, что глагол «жарить» употребляется исключительно в двух случаях: жарят либо еду, либо баб. Еще я рассказал ей, что на этой же охоте, когда мы с дружком разошлись, я провалился в скальный, промерзший, заброшенный шурф, метра в три глубиной. Сидел там почти сутки, выстреливая каждый час по патрону, а когда их осталось ровно два, вот тогда-то и воззвал к Богу. О…! Как я к нему тогда воззвал?! Даже несуществующий, он должен был бы услышать. Я плакал и молился тут же придуманными молитвами, я давал такие обещания. о том, как какие я давал обещания…! Но Он был нем!

Зато, когда я выстрелил предпоследний патрон, над краем шурфа показалась удивленная узкоокая физиономия и что-то спросила меня по-якутски. Это оказался пастух-оленевод, «случайно» проезжавший мимо по весеннему перегону. Зароки и обещания, которые тогда давал, я ей не перечислил, так как все равно их не выполнил.
Наконец эта изрытая траками бульдозеров «дорога жизни» привела нас к балку, «скорбной нашей юдоли», как выражался мой друг. Когда-нибудь я напишу небольшой, страниц на триста, трактат о балках, в котором расскажу, какое говно создавали все эти наши СевЖилДорСтройСрань.

т. д., институты вместо передвижного жилья для тружеников Крайнего Севера. А тогда лично мне хотелось собрать директоров всех этих институтов и поселить на одну зимовку в созданный ими балок, а потом, по весне, откопать, бросить в лично выбитый шурф, завалить бульдозером и на этом надгробье слабать рок-н-ролл.
Наш с Петюней балок мы переделывали полгода, а если по большому счету, то строили его заново, зато теперь там можно было существовать, правда, с вечера - раздеваясь догола, а к утру - сдалбливая намерзший в углах лед. Но главной достопримечательностью «десятки» (наша с Петюней бригада - десятый километр - именовалась «десяткой»), конечно же, была баня.

О нашей бане ходили легенды по всему ГОКу, видит Бог, она того стоила. Каждую досточку, каждый камешек, из которых она строилась, мы с Петрухой разве что не облизывали.
В те былинные времена на Северах отсутствовало телевидение. Это был такой праздник! Все гадости нужно было придумывать самим, а не обезъянничать с голубого экрана. Это было творчество. Сегодня массажная сауна - верх блаженства для «крутых». По всем каналам, десять раз на дню, во всех кинофильмах, сериалах, рекламах, развлекалках. Какое убожество! Мы с Петюней и двадцать лет назад это знали, а до нас и древние римляне. Но мы, по крайней мере, избегали ЭТО делать «колхозом», оставляя для души толику интимного, подразумевая, что, если сношаться всем вместе можно, то почему бы всем вместе не сесть покакать?
Мы пришли.

Я затопил баню. Там была такая хитренькая штучка, сделанная из обыкновенной форсунки, которая могла за час раскалить нашу крохотную баньку. Баня топилась, печь в балке топилась, а мы, вытащив НЗ спирта, делали неразбавленные глоточки, обжигающие пересыхающую глотку. Она мило раскраснелась, а мне, черт подери, бешено хотелось ее трогать., бзик есть бзик. Я подходил к ней и «случайно» прикасался: то пальцами к её волосам, то коленом к ее ногам, то щекой к кофточке. При одной только кощунственной мысли, что ее можно вот так взять и раздеть, становилось и сладко и страшно, и жарко, и еще, почему-то, грустно.

Как? Мне самому расстегнуть эту прозрачную темницу и выпустить их, нежных, на волю? Мне медленно стянуть эти шерстяные колготки!? Немыслимо! А она это все понимала, как дважды два. Вечный женский «изврат» - садизм на грани допустимого: «Ну, ну… маленький, успокойся»,- а сама кладет ручку прямо ТУДА. Я что-то пыжусь, напрягаюсь и всё без толку. Ноль, он и в Африке ноль. «Ну, вмазал лишку, волнуюсь»,- это я себе, как успокоительное. А она пускает себе колечки дыма, глубоко затягиваясь «беломориной», (искуство, кстати сказать, на сегодняшний день почти утерянное) и поглядывает снисходительно и понимающе.

Представляете? Губки овальчиком - обалдеть как сексуально, и язычок, толкающий эти колечки. Всё! Я тогда понял, как должно пахнуть от желанной женщины: слегка спиртным и табаком, чуть сильнее косметикой, настоянной на снегу и морозе, и очень сильно желанием, замаскированным под равнодушие. Ни один Диор такого запаха пока не изобрел.
Чем ближе дело продвигалось к бане, тем больше я нервничал, и тем спокойней становилась она. А все оказалось так мило и просто, как в любом заурядном борделе. Впрочем, в те времена бордель был событием далеко не заурядным.
- Помоги, - коротко бросила она, поворачиваясь спиной и снимая кофточку.

Лифчик был прозрачен, иностранен и с непостижимыми застежками. Я бился с ними, как Геракл с Лернейской гидрой, вместо расстегнутого оставалась еще масса не расстегнутого: какие-то крючочки, петельки и прочая мура. Ура мне, - я справился! Лифчик что-то писк­нул, обвисая крыльями, и жалобно шмякнулся о спинку стула, а я думал: «Ну, вот, всё! Если она сейчас повернется, то я возьму, и онемею», - а она повернулась себе, колыхнув завораживающе тяжелым, и говорит: «Ну, что, идем в твою хваленую баню»?
Я понял тогда это женское начало, эту опытность, эту тайну своего предназначения, своего превосходства перед нами, тайну тонкого чувства неповторимости своей и до сих пор не могу понять смысла эмансипации.
Она присела на лавочку в предбаннике и места там хватило ровно настолько, чтобы я опустился перед нею на корточки, и попытался дать ей понять, что я тут не только вроде мебели: «Я тебя раздену»?


-, - сказала она и более ничего, кроме этого самого «ну», и поощряющего и предупредительного. И вот, я тянул вниз эти колготки, оставившие на небольшой складочке красную полоску от резинки, тянул их вместе с трусиками, скрывавшими завитушки лобка, - этакую меховую рукавичку, куда тут же руку и хотелось сунуть. Руку она перехватила, сказав: «Рано». Встала так, что крохотная родинка у основания ноги как раз оказалась у меня перед самыми глазами, секунду помедлила, потом, взъерошив мне шевелюру, согнула ногу и отодвинула меня. Я от неожиданности оказался на заднице, а она уже зашла в баню.
Потом с полчаса был только ее зад - не звонкая, как теннисный мячик, девичья попка, а восхитительный зад красивой женщины.

Она лежала на животе и я парил ее по всем правилам классического парения. Я нагнетал стланниковым пышным веником пронзающе огненные вихри, прижимал этот веник к ее спине и медленно стягивал вниз, к своему взгляду, застрявшему между канавкой ягодиц. Когда?! Этот вопрос терзал меня больше, чем вопрос «Что делать?» всю российскую интеллигенцию на протяжение последних столетий. Я возбуждался и остывал сто восемьдесят три раза, может, чуть меньше. Я задыхался от елового запаха пара, от сжигающего предчувствия удовольствия, может быть, более острого, чем само удовольствие.
Откуда нужно начинать ласкать женщину?, если строго академически, то это по-разному, смотря кто попался. Мне все-таки кажется - снизу, то есть с ног. Женских ног я повидал на своем веку достаточно. Перецеловал еще больше, потому что некоторые приходилось целовать в темноте, но такого совершенства, пожалуй, больше так и не встретил.

Ножка северной женщины - ножка исключительно особая. Этому есть совершенно обыденные причины. Она всегда мягко укрыта, но одновременно и холодна, она не может быть стоптана или поранена, она не знает цыпок и шелушения, а тем более - мозолей, она совершенна по форме, она пахнет молодой оленьей шкуркой.
Все это я видел своими глазами. Её стройная лодыжка лежала на моем плече и сквозь прозрачную кожу я наблюдал за разбегающимися от косточки венками. Она же, лениво шевеля большим пальчиком, почесывала у меня за ухом. В перспективу ноги я старался не смотреть, так как, кажется, уже говорил, что был целомудрен до омерзения. Впрочем, вру, скорее, я старался показать, что я стараюсь не смотреть.
Как сказал Миг Джаггер своей супружнице, снявшейся в «Плейбое»: «Дура, им плевать на твое красивое тело, больше всего они хотят увидеть, что у тебя между ног».
По большому счету, Джаггер прав., никуда от этого не денешься.

Тайна притягивает, манит, дико разочаровывает и снова манит.
Ноги она не брила и это было здорово. Целовать бритые женские ноги, закрыв глаза, это то же самое, что целоваться с бритым мужиком, а педерастом я себя и представить не могу. Целую каждый ее пальчик, а она тихо вздрагивает от каждого прикосновения, и я чувствую языком эти нежнейшие волоски на голени, а она начинает всхлипывать и извиваться всем своим телом, даже не телом, а всем своим существом, всей своей кошачьей женской натурой.
о том, как мы задолго до Матвеева продумали и отрепетировали сцены фильма, правда с несколько другим названием «Любить по-французски», потом «Любить по-французски 2» и «Любить по-французски 3».

Она была вкусной и тающей, как воздушное пирожное, она была и покорной и временами грубой, как эсэсовский фельдфебель.

Ее язык изводил меня до полнейшего исступления и тут же остужал, призывая на помощь дерзкие зубки. Я не знал почти ничего. Она знала все. Откуда!? Оттуда, из пещеры с саблезубым тигром, оттуда, где это было каждый раз, как последний. От дочери Владычицы моря и бога Солнца Ра-Рады.
«Поласкай здесь», - говорила она прерывающимся, посаженным голосом, и было совершенно ясно, что, если не подчиниться, она схватит с каменки раскаленный булыжник и разобьет тебе башку. Я столько раз чувствовал, что взрываюсь, из-за чего и потерял этому счет.

Я попадал в цель, как бронебойный снаряд, и тут же спускал, как лопнувшая камера. Из меня высасывали жизнь. Она истекала, как кровь из перерезанной вены в горячей ванне. И страшно, и дико, и восхитительно!
«Голодные души уходят голодными»,- сказал когда-то Вася Кандинский. Я тут не буду объяснять, кто такой этот Вася, и по какому поводу он так выразился. Главное, насыщаясь ею, я оставался голодным и снова кидался на нее при каждом удобном случае. о том, как как это опустошает физически! Дух становится невесомым и кажется вот-вот покинет облегченную бренность.
У кого-то из зарубежных классиков, не помню, то ли у Стендаля, то ли у Золя, есть в романе сцена, где герой и героиня вместе умирают при совокуплении.

«Ого! - думал я до этих событий, - больная фантазия у этих самых, то ли Стендаля, то ли Золя». - А тут мне вдруг подумалось: «Черт подери, а почему бы и нет»?
«Крас-с-иво»! - восклицала она после каждого раза. Это было одно из любимых ее слов. Второе любимое слово было нецензурным. «В п……у», - говорила она, презрительно дернув губкой. Я заикнусь, что, мол, холодно. А она закурит, пустит тоненькую струйку дыма, слегка скривившись: «А…, в п…у»! И действительно кажется, что в п…у.
Мы провели восхитительную рождественскую неделю. Петюню я изгнал к геологам, и он понимающе изгнался лечить аппарат. А потом она собралась и ушла, сказав, что она не последняя тварь, и не желает питаться младенцами.

На младенца я обиделся и наговорил ей тоже много лишнего.
Природа не терпит пустоты и кобыла у меня тут же, после её ухода, и появилась. Правда, эта была настоящая, да нет, тьфу чёрт, нормальная,… нет, не то!, взаправдашная, с гривой и копытами на мохнатых лапах. Ничуть не оговорился, именно на лапах, ещё и мохнатых впридачу. Она стояла возле дощатой коробки нашей помойки, смотрела на меня грустными, гноящимися глазами, встряхивала грязной головой, выпуская клубы белого пара. Откуда она появилась на «десятке»? Да оттуда, откуда все полярные лошади и появляются - из небытия.

Они возникают серыми, мохнатыми, вздыхающими призраками возле поселковых помоек зимой и растворяются в пространствах тундры с приходом тепла. А впрочем, поговаривают, что на лето их собирает под своё крыло один предприимчивый бичара цыганского происхождения и, пашут они на него всё лето, благо корма в тундре полным-полно. По осени же цыганёнок волевым решением распускает дружный лошадиный коллектив на «вольные хлеба», а сам отправляется в многомесячный запой, инвестируя в него заработанные лошадьми активы.

Так это или сказки, не скажу - не знаю. Судя по измождённому виду Ефросиньи, имя кобыле пришло на ум сразу же, это - совершенная правда.
Смена дамы сердца не прошла безболезненно, потому что выпала сексуальная составляющая, но душевное одиночество всё-таки исчезло.

Даже если бы я страдал зоофилией, с Фросей ничего бы не получилось!

Я объяснюсь. Хотя я не очень похож на полярного волка или росомаху, но при первом моём приближении Ефросинья, не став в этом разбираться, взбрыкнула задними ногами, буксанула на льду помойки и унеслась в просторы тундры.
В отношениях с женщинами - парни мы с Петюней настойчивые и влюбить в себя эту красавицу стало для нас прямо-таки идеей фикс.
Как мы только не изощрялись! Когда Ефросинья застенчиво появлялась на нашей помойке, мы встречали её с кусками солёного хлеба. Его она любила безмерно. Брошенный к её ногам хлеб она вежливо принимала, но все дальнейшие домогательства (в смысле погладить) - отвергала сходу.
Две недели я добивался близости!

Каждый день я, угощая Фросю, подходил на шаг ближе и вот однажды впервые коснулся ладонью её мохнатого бока.

Состав уникального препарата

Любовь состоялась!
Закончилось это чувство, не так как в большинстве любовных романов, трагически, совсем не в стиле жанра. Виноват в этом был я. В наших неудачах с женщинами очень часто виноваты мы, мужики, но с неистребимым эгоизмом пытаемся переложить вину на них.
Тогда я не внял советам погибшего летуна-француза де Сента и совершенно не прочувствовал ответственности за влюблённую в меня Ефросинью.
В одно морозно утро я собирался в посёлок и волосатый «ангел», караулящий мою душу ежесекундно под правой лопаткой, тут же нарисовал в моём воображении следующую картину.

Двенадцать часов пополудни. Над посёлком морозная дымка.

Светает. На главной «стрит» появляюсь я верхом на Фросе. Подъезжаю к управлению, легко соскакиваю с лошади, небрежно бросаю поводья подскочившему швейцару и под завистливые взгляды похмельных бичей вразвалку, ковбойским шагом, поднимаюсь в управу.
Стоп! Тут же остудил больное воображение ангел под левой лопаткой. Какой швейцар, какие, в жопу, поводья…?
Эти два ангела сцепились между собой по обыкновению, но решение уже было принято. Тихонько одевшись, чтобы не разбудить Петруху, я прихватил чёрствую горбушку и направился к помойке. Фрося вытаивала губами из помойных сосулек остатки вчерашнего борща.

При моём появлении она глянула искоса и, повернув тяжёлую косматую голову, потянулась к угощению. Доверчиво скалясь, она ухватила жёлтыми зубами кусок, фыркнула, и принялась с удовольствием жевать.

Я тем временем, подло и мерзко хихикая и приговаривая ласковые слова, похлопывал её по грязной скомканной гриве, чесал шерсть на боках и исподтишка взбирался на боковой щит помойки.
Свершилось! Я тяжело ухнулся на Фросину спину и…. И чёрт те что! Милая Ефросинья дико закричала, как кричат обманутые дети. Она заметалась по кругу, изворачиваясь и взбрыкивая задними ногами. Я висел на ней, вцепившись в гриву, как кусок дерьма на бутсах у форварда. Отцепляться было страшно. Несколько раз, бросившись, как мне показалось, одновременно в разные стороны, она ещё раз пронзительно заржала и вдруг с необычайной резвостью поскакала вдоль по склону, ломая низкий кустарник и разбрасывая сверкающий снег.

Белый цвет - цвет своевременной смерти! Вот и мчался я белым всадником, сметая всё на своём пути. Фрося вдруг развернулась и понеслась под гору, прямо на выбитые на этой неделе шурфы, черневшие внизу каменными бортами по краям. Тут меня с дикой силой сорвало с лошадиной спины, протащило, кувыркая по склону, протерло физиономией об какую-то лесину и припечатало к наметённому у шурфов сугробу.
Я заорал! Я вскочил и размазывая руками кровавые сопли кинулся за ней. Скатившись в первый шурф на десятиметровую глубину по деревянным кособоким лестницам, в яме, которую мы только вчера выбили десятком зарядов аммонита, лежала грязная шевелящаяся масса. Её совершенно невозможно перекрутило после падения. Сама она лежала на боку и вверх торчали две с половиной ноги.

Это было первое и совершенно дикое для меня зрелище - нога, которая была сломана как суковатая палка. Голова тоже была вывернута набок и глядела на меня одним глазом, полным слёз. Другой, вырванный глаз, свисал по мохнатой щеке на красной жилке. Она тяжело прерывисто дышала и хрипела, иногда поскуливая, как плачущий ребёнок.
Я сгоряча кинулся к Фросе, суетливо пытаясь вправить сломанные ноги. Она застонала и снова закричала, заржала, доводя меня этим воплем до отчаянья.

- Ост-а-авь её! Бросай, дурко! - Это Петюня зло тряс меня за воротник.
-, что доигрался? Иди в балок, рожу умой, ковбой …уев.
Как только я выбрался из шурфа, там внизу сухо и хлёстко в морозном воздухе треснул выстрел.
Как воздушна и непрочна жизнь?

Вот что своей нелепостью и нелогичностью поразило меня тогда.

Я бежал, задыхаясь, в посёлок, бежал под тяжелые удары рвущегося наружу сердечка. Я прилетел к её общаге, рванул холодную дверь, вбежал на второй этаж и кулаками забарабанил в её дверь.
Дверь открыла Паша, скривилась, увидев меня, закрыла лицо и всхлипывая ушла в комнату.

Для настоящего, чувственного окончания, здорово бы было, чтобы ее зарезали где-нибудь в кабаке, или, скажем, чтобы она умерла при родах моего ребенка, или, еще лучше, болела раком. Вот тогда было бы «аля-улю», все, как у Хемингуэя или Ремарка. Но увы! Хотя почему, собственно, увы? Все оказалось куда гадостнее и гнуснее. Она запила после разрыва со мной. А я всё не шёл и не шёл. Они где-то там, на полигоне, бухали с разработчиками.

В канаве встал бульдозер Дэт-250. Она с бульдозеристом - какого хера, я совершенно не представляю, - лезет под незакреплённый отвал. Лопает масляный шланг, и этот отвал в две тонны весом на нее опускается, ломая, как хрупкую веточку. Я, скотина, должен был на ней жениться, но не женился, - наверное, испугался ее инвалидной коляски. В оправдание скажу: мы остались друзьями и даже иногда переписываемся.


Словарь для нормальных людей.
Ultima ratio - в смысловом переводе с латыни то же, что и в тексте, - бля буду.
Эпатирующий - по- «новорусски», - весь- весь на понтах.
Прагматики - люди, которые считают, что если, скажем, у тебя была бутылка водки, а ты ее нечаянно разбил, значит, у тебя ее и не было.
Менторствовать - от слов «мент» и орать - поучать свысока.
Фрейд.

- учёный психолог, который в самом деле всю психологию к х… свёл. В дополнение приведу мной написанное жизнеописание З. Фрейда.
… Жил был мальчик и был у него с пальчик. Потом он подрос и начал замечать странность: то у него с пальчик, а то и совсем-совсем не с пальчик. Он очень удивился и постоянно изучал это явление, эксперементируя, как только мог. Потом он окончательно повзрослел, написал книгу «Психоанализ» и у него снова всегда был с пальчик.
Эйдетизм - белая горячка без принятия алкоголя.
Софистика - почти одно и тоже с «нудистика».
Меандр - вообще-то это речка, но такая завороченная, что стала термином.
Камю (Альбер) - один французский социалист, однажды спросивший Господа: «Стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой»? «Тебе лучше знать»,- ответил Господь после того, как француз погиб в автокатастрофе.
Экзистенционализм - дословно - существование, по нынешним временам у нас сплошной экзистенционализм.
Ницше - талантливый поэт, но как справедливо заметили Стругацкие, ему дико не повезло с поклонниками.
Василий Кандинский - «папа» русского абстракционизма.
Абстракционизм - течение в живописи, для которого требуется уметь рисовать не красками, а эмоциями.

Все события вымышлены, совпадения случайны
И вообще, судиться со мной бесполезно!

Я пью.
. Петрович.

Измерение второе.

День стонал за окном истерическими автосигналами и полярное измерение растеклось по клеенке кофейной лужицей, растоптанное форсирующим ее громадным черным тараканом. Это был настоящий «пруссак». Я клянусь своей тетрадкой для записей, самым для меня дорогим сегодня, если бы он жил в соответствующее время, да еще в человеческой инкарнации, он, несомненно, был бы рейтаром армии Фридриха Великого. Где-то спрятав своего закованного в броню коня, он нагло промаршировал мимо чашки с кофе и удалился в щель между столом и стеной, напоследок взглянув на меня укоризненно. Почему, спросите вы? А вот этого я так и не понял. Я вдруг понял следующее: оказывается, чтобы жить, мужчине обязательно нужна женщина.
Погодите смеяться.

Не все так просто, как говаривал мой студенческий дружок Одеколоша, насилуя интеграл по поверхности.

Некоторые, правда, считают, что давным-давно поняли, что такое составляющая супружества, да еще и искренне в это верят. Боже, как они не правы! Боже, какая это уверенность? Это последняя из последних надежд. В своей тусклой, серой вере, покрытой пылью и паутиной многолетнего, осточертевшего обоим брака, они лелеют постоянные попытки высосать из привычно знакомого рта (знакомого до самой последней пломбы и кариесной дырки) былой огонь чувственности. Но уже все. Приехали. «Один раз в год сады цветут», - как пела когда-то разоблачённая «шпионским Огоньком» ЦРУ, шпионка КГБ Анна Герман. Огонь молодости давно погас, притушенный старыми тапочками и трусами, развешанными в ванной, поцарапанными заколками и кремом «Солнышко».
Немощны они в стремлении создать некий эрзац этой былой чувственности, блеклыми своими изменами, со страхами двоечника, прячущего дневник с очередной двойкой.

о том, как как старательно осматривают они место прелюбодеяния, после того как очередная пассия удаляется затемно, сняв туфли (не дай Бог разбудить соседей), пачкая колготы ступенями подъезда. Противны они мне!
Неприглядна и жалка их участь. Они не читают мифов. Они не читают Пушкина. Они читают «СПИДИНФО» и комиксы «жопа к жопе демократик». Я молюсь за них, потому что ОН завещал любить всех - и сирых и убогих. Но более всего я молюсь за тех, кого Андреев в «Розе мира» (кстати, прочтите, если не лень) назвал растлителями. Раньше я ежедневно молился за телеканал НТВ. Пощади их, Господи, ибо не ведают (хотя вряд ли), что творят. А их взяли и вылечили! К чему я это все? Да к тому, что вон оно, НТВ, уже почти не вызывает у меня особой духовной тошноты.
, но черт, мы же о женщинах!

К бесу НТВ. Я его выключу. «Ах, хитрец, - подумали вы сейчас, - конечно же, ясно как день: перед его (то есть моим) мысленным взором - бассейн с подогретой морской водой, шезлонги, столик, сервированный салатом из омаров, шампанское в ведерке со льдом, зонтик с солнцезащитной пленкой и, несомненно, Она, доносящая едва уловимый аромат Шанели номер пять, в прозрачном бикини на фоне отдаленного в тени пальм бунгало».
Спешу вас разочаровать! Пальцем в небо попал этот ваш экзерсис по музыке моей мечты. Вот что я Вам скажу. Я, естественно, не идиот. И, конечно же, не отказался бы ни от омаров, ни от бассейна, ни от Шанели номер пять.

Даже с бунгало я бы примирился, хотя до сих пор смутно представляю себе, что оно из себя такое. Но вот тут-то и возникает самое главное! Одиночество сидело бы во мне точно так же, как оно сидело бы, находись я на порванном диване с граненым стаканом портвейна у ног пьяной в сопли бомжихи, пахнущей разлитым на драные чулки одеколоном.
Кстати сказать. Попал я тут как-то на один «междусобойчик», в самую что ни на есть настоящую сауну. Красотки, представьте, даже бикини там не надели. Ну…. И что? Мне за пару часов там так, ну до зубной боли, наскучил этот эксгибиционизм, что, напившись до созерцательно-мечтательно-свинского состояния, я с дикой тоской поглядывал на бассейн. На предмет моего в нем утонутия.
Нет, господа! Я, ни разу в жизни не заплативший за п…у, не собираюсь делать этого до конца своей жизни.

Каким отвратным нужно себя чувствовать, чтобы купить себе эти хляби, барахтаться в них, задыхаясь от явно пронзающей тебя ее мысли: «Ну, когда же он кончит, похотливый козел»? Разве этого требует твоя мятущаяся душа?
Нет. Лгу. Я, до сих пор не солгавший ни в одной запятой, соврал, как последняя ****ь. Раз я заплатил. Но у меня есть, есть смягчающее обстоятельство, высокий читательский суд, я смиренно прошу его учесть. Я сказал ей: «Хорошо, коза, я заплачу тебе твой долбаный двадцатник. Но только после того, как ты кончишь. Мастурбируй, принимай позы японских гейш или скандинавских лесбиянок. Вводи себе туда хоть автомобильный клаксон, но ты должна кончить, иначе денег тебе не видать. Причем, обмануть меня, знатока всех клиторных, маточных и прочих оргазмов, практически невозможно».

И я… заплатил. Из жалости. Она старалась как стахановка у станка. Она извивалась и корчилась на измученном мне, как на арабском иноходце, и ничегошеньки у нее не получилось. А все просто. Не скажи я ей перед этим, что это надо, и не просто, а дозарезу, - кончила бы она в две секунды, как овца во время течки., хватит о грустном.
Эй, вы! Ревнители нравственности, сексуальные обскуранты, завидуйте! Она приходит, когда хочет, как изжога или гроза, - всегда внезапно. Она взметает всё вокруг, как взрыв атомной бомбы, как конец света или начало светопреставления. Она вспыхивает сверхновой звездой в полутемной вселенной моей однокомнатной квартиры в любое время дня и ночи.

Она приносит с собой запах сирени и французского дезодоранта, а иногда водку или пиво. Но главное! Главное - она приносит себя бескорыстно, как лесная нимфа, которая подносит сладкие ягоды изголодавшемуся путнику. Она приносит на стуке своих высоких каблучков дьявольский огонь и искушение, и лисьи глаза ее жмурятся от предчувствия «афинских ночей». Она Волконская, Мессалина и сука Мирка из пятиэтажки, и все это од-но-вре-мен-но., не прелесть ли?
Попробуй-ка я предложить ей тапки? Она отхлещет этими тапками меня по роже. Да и на кой леший ей тапки? Она в высоких, замшевых туфлях. Мы даже любовью будем заниматься в этих туфлях.

Не жалея разорванной в клочья стыдливости, мы сутками будем упиваться наготой, когда не останется больше никаких, обозначаемых глупейшими терминами, отверстий, а останутся только два тела, желающие проникнуть друг в друга как можно быстрее и глубже.
Сотни ролей будут сыграны на этом празднике Эроса. о том, как царица! Эта царица-любовь, хлебнув кровушки, вдруг станет Бедной Лизой, а невинный лик князя Мышкина запросто может оскалиться кровожадной усмешкой графа Дракулы. На постели мы будем пить водку с солеными огурцами, а потом делать то, что, если такое только представила бы себе знаменитая Шура Стоун, то моментально с горечью осознала, что все, чем она занималась в области секса, не более чем кустарщина и дилетантизм.
Ярость и покорность, неистовство и смирение - все сольется в этой ритмике тел, рук, губ, для которых не осталось ничего запретного; и она, перед тем как кончить, высунет далеко-далеко свой остренький язычок, шаловливо играя его кончиком, издаст тот самый пронзительный крик-стон, ради которого бабы во все века шли на все мыслимые и немыслимые преступления.

По данным ВОЗ, от различных видов микоза страдает до 20% населения стран бывшего постсоветсткого пространства.

Опасные для здоровья человека грибки поражают ткани, вызывая столь неприятные ощущения как: кожный зуд, неприятный запах стоп, отслойка и деформация ногтевых пластин, шелушение, трещины и т. д.

При запущенных состояниях вместо ногтя остается только изуродованная розовая ткань. Наиболее подвержены заражению люди с ослабленным иммунитетом.

Самые частые места, где опасность попадания спор дрожжевых грибов на кожу наиболее высока – места общего пользования. И это не обязательно должна быть сауна, пляж или бассейн, достаточно подержаться за поручень в общественном транспорте, который за несколько минут до этого трогал человек с микозом, при определенных условиях, можно заразиться.

Провоцирует проникновение болезнетворных микроорганизмов наличие потертостей и иных повреждений кожных покровов, варикоз, чрезмерная потливость.

Содержание страницы

Как избавиться от грибка?

Вылечиться от грибковой инфекции помогают далеко не все лекарственные и народные средства.

К тому же успешная терапия зависит от многих факторов: вид грибка (Трихофитон рубрум, Ментагрофитес, Интердигитале, Кандида албиканс и пр.), стадия заболевания, площадь заражения поверхности тела, состояние иммунной системы, индивидуальная реакция на отдельные химические соединения, хронические патологии и т. д.

Опытные дерматологи не рекомендуют заниматься самолечением с использованием народных методов. Столь популярные домашние рецепты с чесноком, йодом, уксусом, содой, луком и т. д. далеко не всегда эффективны, а время, затраченное на их применение, уходит, грибок развивается и поражает все большие участки тканей.

  • В аптечной сети имеется множество лечебных противогрибковых средств: мази, кремы, лаки, спреи, жидкости, масла и т.

    д. Большая часть из них активно рекламируется фармацевтическими компаниями посредством средств массовой информации и интернета.

Как показывает практика, дерматологические патологии, в том числе, онихомикоз (поражение спорами грибка ногтевых пластин на руках и ногах), микоз (грибок стоп, грибок волосистой части головы) поддаются лечению очень трудно и не всегда успешно.

Выход есть – полностью безопасное средство от всех разновидностей грибковых инфекций – масло Стоп-актив!

В последнее время все большую популярность среди пациентов, страдающих от грибка, приобретает биологический препарат российского производства – Стоп-актив масло. Разработанное в одном из институтов паразитологии лекарство имеет масляную основу и два биологически активных компонента, непосредственно воздействующих на очаг заражения, причем на уровне клеток.

Как отмечают доктора, в 90% случаев наблюдается явное улучшение регенерационных процессов, ускоренный рост здоровых ногтей, очищение кожи от всех неприятных проявлений.

  • Полное избавление от имеющихся признаков патологии в случае онихомикоза происходит за 3-6 месяцев, а от грибка стоп – от 4 до 8 недель.

Действенность этого средства определяет уникальная формула и полностью натуральные компоненты, приготовленные по определенной технологии и подобранные в оптимальной концентрации.

Благодаря масляной основе, активные составляющие лекарства быстро проникают в глубокие слои дермы, мгновенно начиная уничтожать споры грибов.

Препарат безопасен для человека, быстро впитывается, не оставляя жирных разводов на постельном и нательном белье, не имеет противопоказания. Побочные эффекты также не выявлены.

Стоп-актив – масла от грибка

Давайте рассмотрим состав лекарственного средства:

  1. Экстракт мускуса бобра. Угнетает рост и развитие дрожжевых грибков. Причем его работа проявляется на клеточном уровне. Экстракт результативен против неприятных проявлений патологии – зуда, жжения, истончения/уплотнения эпидермиса, шелушения и т. д.
  2. Мумие-ассиль. Данное вещество проявляет обеззараживающий, противогрибковый, противомикробный, антибактериальный, дезинфицирующий и подсушивающий эффект.

    Это соединение частично блокирует работу потовых желез, а всем известно, что идеальная среда для развития болезнетворных микроорганизмов – влажная.

  3. Масляная основа (оригинальная композиция, рецептуру которой производители держат в тайне). Комбинация масел питает, витаминизирует, заживляет и очищает кожу, ликвидируя натоптыши, мозоли, трещины на пятках и стопе, огрубелые участки.
  4. Каменное минеральное масло (добавлено в препарат из органической линии противогрибковых средств). Дорогостоящий компонент, содержащий сульфат магния и водорастворимые соли, собранный с аморфных натеков в высокогорной местности, дезодорирует и питает кожу, нормализует баланс микроэлементов, устраняет мозоли и огрубелости.

    Подробнее о каменном масле читайте по ссылке выше.

Состав масла запатентован, одобрен РАМН и дерматологами с мировым именем.

Его результативность многократно доказана лабораторными исследованиями и тестами на добровольцах, а главное – Стоп-актив стал настоящим спасением от микоза для тысяч счастливых людей, избавившихся за относительно небольшое время от грибка ногтей и стоп.

Как применять Стоп-актив от грибка?

Лечебные процедуры проводят 1 раз в день, в вечернее время. После того, как пораженные участки тщательно вымыты с мылом, желательно Дегтярным либо с антибактериальным эффектом, и высушены полотенцем, масло распределяют тонким слоем по всей поверхности стопы, между пальцами или складочных областях, например, в паху.

Отдельно препарат наносят на каждую ногтевую пластину с отличительными признаками заражения.

Курс лечения индивидуален и проводится до полного исчезновения симптомов микоза. Обычно грибок стопы исцеляется за 3-4 недели, а здоровый ноготь отрастает за 3-5 месяцев. Препарат разрешено использовать профилактически, например, после посещения бассейна или общественной бани.

По отзывам пациентов, ощутимые результаты наблюдаются уже спустя несколько суток после первого нанесения. Исчезает неприятный запах ног, поскольку мумие-ассиль регулирует деятельность потовых желез, пропадает зуд, улучшается внешний вид кожи.

  • При систематическом втирании масла в ноготь, уже через 2 недели можно лицезреть, как в районе кутикулы появляются здоровые ткани с нормальным (розовым) оттенком.

Где приобрести, и какова средняя цена?

Внимание!

Покупайте оригинальное Стоп-актив масло от грибка только у официального поставщика. При приобретении препарата в аптечной сети требуйте сертификаты соответствия продукта. Эта рекомендация актуальна в условиях участившихся случаев подделок.

Цена стоп-актив около 1700 российских рублей, но иногда можно купить со скидкой по акции. Если вы видите более дешевое средство - возможно это подделка. Объем флакончика – 10 мл. Обычно достаточно до 3 флакончиков для прохождения полного курса лечения, однако, если микозом поражены все ногти, стопы, паховые впадины, волосистая часть головы, то возможно потребуется приобретение еще нескольких упаковок.

Купить масло Стоп актив можно по ссылке на официальном сайте - это гарантия оригинальной и качественной продукции.

Отзывы врачей, использовавших Стоп-актив для лечения микозов:

Владислав Олегович Панин, миколог, дерматолог

Чем раньше вы начнете комплексное лечение микоза, тем быстрее получите результат.

Не забывайте, что грибок передается контактно, и им могут заразиться все члены вашей семьи.

Помимо регулярного нанесения Стоп-Актив, рекомендую пациентам пользоваться отдельными предметами гигиены, регулярно дезинфицировать постельное белье и полотенца с помощью кипячения.

  • Отзывы людей о масле Стоп-актив читайте ниже, или оставьте свой отзыв, если есть опыт использования данного препарата.

Посмотрите продукты