Sustalife (Сусталифе) для суставов в Александровом Гае

Скидка:
2 464 руб. −66%
Продлится:
3 дня
990 руб.
Заказать
Осталось
15 шт.

Последний заказ: 15.12.2018 - 3 минуты назад

Ещё 11 человек смотрят данный товар

4.85
87 отзыва   ≈1 ч. назад

Производитель: Россия

Тара: стекло

Содержит: 10 капсул

Препарат из натуральных ингридиентов
Не является лекарством

Товар сертифицирован

Отправка в город : от 67 руб., уточнит оператор

Оплата: картой/наличными при выдаче на почте

Уважаемые коллеги!

Я рада приветствовать Вас у себя в гостях!

Думаю, что информация будет интересна  педагогам, работающим с детьми, желающим вести  свой образовательный сайт и пользоваться материалом в обучении.

С уважением,

Вера Бородина.

Обо мне

Дата рождения: 20. 1983 года

Место проживания: Ставропольский край, город Ставрополь.

Образование: высшее, педагогическое. ГОУ ВПО Ставропольский Государственный Педагогический Институт, 2006 год; специальная педагогика и психология.

Специальность, квалификация по диплому: педагог – дефектолог для работы с детьми дошкольного возраста с отклонениями в развитии и учитель – логопед

Должность: воспитатель

Педагогический стаж работы: 11 лет

Место работы: МБДОУ детский сад № 46 «Первоцвет» города Ставрополя

Адрес дошкольной образовательной организации:  , город Ставрополь, ул.

Мира, 467

Сайт ДОО:

Квалификационная категория: соответствие занимаемой должности

Мои педагогические достижения

Муниципальные поощрения и награды:

Благодарственное письмо администрации МБОУ д/с №46 за добросовестный труд, профессиональное мастерство, высокие показатели в работе, г.
Грамота  комитета  образования администрация города Ставрополя   за плодотворный, добросовестный труд, большой личный  вклад в развитие отрасли «Образование» от г.
Благодарность за высокие результаты в развитии и обучении воспитанников по итогам  внутрисадовской викторины «Умницы и умники» от г.

Достижения воспитанников

г. Всероссийский творческий конкурс «Дом, в котором все окна распахнуты в детство» Диплом второй степени Скрипко Анна
г. Спортивно – оздоровительная олимпиада воспитанников муниципальных дошкольных образовательных учреждений г.

Ставрополя

Диплом второй степени Савельев Сергей
г. Всероссийский творческий конкурс «Дом, в котором все окна распахнуты в детство» Диплом второй степени Лошакова Юлия
г. Победитель городского турнира по шашкам «Юный шашист» Диплом второй  степени Беляев Егор
г. Всероссийский интеллектуальный конкурс, посвященный Всемирному дню животных «Где обедал воробей?» Диплом второй степени Шнюкова Ирина


Пользователи, которым ПОНРАВИЛСЯ этот пост:

Бандиты.

Красные и Белые (fb2)

- Бандиты. Красные и Белые (а. с. -1) (и. с.) 698K, 198 с.(скачать fb2) - Алексей Сергеевич Лукьянов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Алексей Лукьянов БАНДИТЫ КРАСНЫЕ И БЕЛЫЕ

ПРОЛОГ 3-5 1919 года

Часов в шесть утра сквозь храп напарника и назойливую дробь капели Богдан услышал посторонний звук. Было слышно, как лениво переступает по раскисшему снегу лошадь, как шуршат полозья и брякает под дугой одинокий бубенец.

— Стой, стрелять буду!

— Богдан передернул затвор.

От резкого сухого звука дядь-Сила всхрапнул и проснулся:

— Ты чего, Тюньша?

— Богдан я. Сани едут.

Дядь-Сила прислушался.

Возница или спал, или был глухим, а может пьяным, потому что лошадь не остановилась. Сани все так же скрипели.

Подслеповато вглядевшись в дымку раннего мартовского утра, старый красноармеец ткнул пальцем во что-то невидимое:

— Вот она! Сейчас в лог спускаться начнет.

— Кто «она»?

— Лизка, лошадь. Она вчера с обозом в Новодевичье ушла. Вот умная тварь! Она же по этой дороге всю жизнь ходит. Мы с тобой где стоим?

— На кладбище, — Богдан поежился.

— Вот именно.

А Лизка покойников сюда без малого десять лет таскает.

— А где обоз?

Дядь-Сила задумался. Продотряд из десяти подвод и семерых бойцов под командованием товарища Рогова ушел в Новодевичье вчера днем. Назад их нужно было ждать не раньше, чем через трое суток. Но как могла отбиться от обоза самая старая и слабая лошадь?

Лизка с жалобным ржанием под тяжестью розвальней шла по склону лога.

— Надо бы, Тюньша, глянуть, чего такое в санях, — сказал дядь-Сила. — Вдруг бомба?

— Богдан я! И нельзя самовольно пост оставлять.

— Так ты и не оставляй. Я фонарь возьму да схожу, а ты смотри в оба.

Сила запалил «летучую мышь», установил стеклянный колпак и, хлюпая по мокрому снегу дырявыми сапогами, отправился посмотреть, с чем прибыла Лизка.

Сначала было тихо.

Потом послышался истошный крик дядь-Силы. Богдан не стал разбираться, что случилось, и пальнул в воздух.

Патруль подоспел через десять минут. Двое верховых и трое пеших спустились в лог, помогли Силе вытащить лошадь и сани наверх.

В санях лежало восемь трупов.

У каждого был вспорот живот и выпущены кишки, а вместо потрохов виднелась кровавая каша — в животы и в раскрытые рты продармейцев кто-то глумливо насыпал зерна. Ко лбу товарища Рогова была прибита записка: «Типерича вы нажрались».

Богдана вырвало. Он уже насмотрелся мертвых тел, но такое видел впервые. Лица мертвецов искажала адская мука — видимо, потрошили их заживо.

— Отродье кулацкое, — процедил Гринберг, командир патруля. —, ничего, отольется им. Все отольется.

Едва рассвело, в Сенгилее собрали новый отряд в сотню бойцов под командованием краскома Павлова.

Начальник ЧК Казимиров с подчиненным отправились с отрядом, чтобы провести следствие и выявить зачинщиков бунта.

На следующее утро в Сенгилей вернулся раненый чекист и рассказал, что все Новодевичье, а также Уинское и Усолье переметнулись к белым, отряд взяли в плен, а товарищей Павлова и Казимирова расстреляли и бросили в прорубь.

Следующий отряд, в двести штыков, возглавил Гринберг. Богдан с Силой вошли в его состав, однако воевать им не пришлось — в Ягодном красных ждала засада. Гринберга убили на въезде в село, остальных бойцов окружила толпа убого одетых крестьян. В мужицких лицах было нечто такое, что красноармейцы предпочли не стрелять, а отдать оружие.

— Тюньша, драпать нам надоть, — сказал дядь-Сила.

— Постреляют нас здесь, как куропаток. И ладно, если постреляют, а ну как на вилы поднимут? Драпать!

— Куда же драпать?

— А все равно, лишь бы отседа подальше., дунули!

Никогда бы Богдан не подумал, что у Силы, которому далеко за полтинник, такие быстрые ноги. С задранными полами старой солдатской шинели он бежал в сторону леса, взбивая плотный мартовский снег, словно пуховую перину. Богдан едва поспевал за ним и не слышал за спиной ни выстрелов, ни криков, ни проклятий. Он пообещал себе: если спасется — ну ее, к богу в рай, эту войну.

Он спасся.

Но слова не сдержал.

ЗИМА-ВЕСНА 1919 ГОДА

Колчак

Зима подходила к концу, солнце все увереннее и раньше выбиралось на небосвод.

Александр Васильевич Колчак, ожидая начальника разведки с таинственным эмиссаром не то из Азии, не то из Африки, пил чай с главой штаба, генералом Лебедевым, и глядел в окно. «Скоро вторая после революции весна, обновление природы, — думал Колчак. — Кто знает, может, с этой весной народ России одумается и стряхнет с себя большевистскую коросту?»

Штаб только что завершил планирование крупномасштабного наступления на большевиков. Александр Васильевич возлагал на это наступление большие надежды. Смести всех красных, как весенний паводок, смыть обратно в Европу, откуда они пришли.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге показался начальник Разведывательного отдела капитан Симонов.

— Господин адмирал, разрешите?

— Проходите.

Вслед за капитаном вошел странный человек: высокий, сутулый, в пенсне, слегка подтанцовывающий какой-то лишь ему одному слышной музыке.

Потом адмирал поймет, что у его гостя была болезнь святого Витта.

— Знакомьтесь — господин Иванов, — представил спутника капитан.

«Господин Иванов» поклонился. Его усики и бородка агрессивно топорщились, запотевшее пенсне съехало на нос, пухлые щеки алели с мороза.

— О чем вы хотели нам сообщить, господин Иванов? — спросил Александр Васильевич.

— О вещах в высшей степени странных, — сказал «Иванов» по-немецки.

Через пять минут Колчак решил, что «Иванов» не совсем правильно изъясняется на языке Гёте. Гость говорил о вещах вопиющих и возмутительных по глупости и пошлости.

Якобы существуют силы, природа которых человеческому разуму неподвластна, но это не та эзотерическая ерунда, которой увлекалась супруга последнего российского императора, а нечто совсем другое, настоящее.

«Иванов» показал выполненные карандашом эскизы предметов, изображающих разных животных.

Там были Орел, Слон, Носорог, Лев, Скорпион и прочие, которых Александр Васильевич не запомнил.

Гость рассказывал, что такие предметы дают владельцу необычайные свойства, иногда — полезные, иногда — не очень.

По его словам, один из таких «зверей» есть у некоего Чепаева, красного командира. Его талисман, Лев, вселяет в хозяина беспримерную храбрость и презрение к смерти. Благодаря Льву Чепаев стяжал славу выдающегося полководца.

— Что за чушь! — воскликнул Колчак. — У нас здесь что — спиритический сеанс? Или, может, вы меня хотите водить за нос, как Распутин императора? Так вот, этого не будет.

Прекращайте балаган.

— Александр Васильевич, — мягко, но непреклонно сказал начальник разведки, — я понимаю, что сведения противоречивые и даже неправдоподобные…

— Это бред! Полный бред!

— Но один такой предмет имеется у господина Иванова.

«Господин Иванов», до сих пор теребивший серебряную цепочку от часов, вытянул из кармана металлический брелок, с виду напоминавший не то белку, не то бурундука. В воздухе пронеслась нотка какого-то странного зловония, сначала легкая, но за мгновение набравшая силу. Воздух стал тяжелым, как в нужнике в летний день, дышать стало невозможно, смрад навалился со всех сторон. Все присутствующие, кроме «Иванова», бросились к окну, но тотчас вонь сменилась едва заметным ароматом сирени.

— Что… это? — спросил начштаба, когда способность дышать вернулась.

— Это скунс, американская вонючка, — ответил «господин Иванов».

— Предмет, который позволяет изменять состав воздуха. На небольшом расстоянии, к сожалению. Запах и состав воздуха могут стать любыми, лишь бы человек мог их представить.

Александр Васильевич казался подавлен: каким нужно быть человеком, чтобы представить зловоние такой силы?!

— Я сожалею, что мне пришлось столь варварским способом демонстрировать возможности талисмана, — продолжил «Иванов», угадав мысли Колчака. — Этот запах преследует меня с тех пор, как я сидел в невольничьей яме в Средней Азии. Использование артефакта — всегда стресс для нервной системы, и пока не возьмешь под контроль воспоминания, наружу рвутся самые сильные из них.

Надеюсь, сейчас, когда вы убедились в правдивости моих слов, мы можем продолжить?

«Иванов» предложил внедрить в дивизию Чепаева агента, который сможет добраться до артефакта.

— Если Лев попадет к вам, ситуация на фронтах изменится самым кардинальным образом.

— Вот так — без людей, без кадров, без ресурсов? — усмехнулся Колчак. — По щучьему велению?

— Александр Васильевич, вы видели, что творит скунс, а ведь это, в общем, весьма бесполезный артефакт, ибо на больших площадях неэффективен. Если бы он умел менять состав воздуха на всем поле боя, я бы мог представить, например, иприт и выйти один против нескольких тысяч солдат.

— Иприт? Это же аэрозоль…

— Тем не менее я способен на это. Именно так я покинул ту яму.

Присутствующие поежились.

— Не стоит бояться, господа, — улыбнулся «Иванов», — если бы я хотел вас отравить, сделал бы это сразу.

Надеюсь, это подтверждает мои самые искренние намерения помочь. Что касается вашего сомнения, Александр Васильевич, то могу сказать, что некогда Лев принадлежал вашему тезке Александру Великому и вы прекрасно должны знать, каких успехов он добился. Итак, свою миссию я считаю выполненной, разрешите откланяться.

«Господин Иванов» откланялся и вышел.

Какое-то время все сидели тихо, пока Колчак не нарушил молчание:

— Кто мне объяснит — что это было?

Фрунзе

Партизанские методы и строптивый нрав Чепаева не раз выводили командарма из себя. Слишком долго Чепаев играл в разбойничью вольницу, слишком многое брал на себя.

Окруженный ореолом липовой славы, начдив Чепаев уверовал в свою исключительность и вступал с командованием в пререкания по самому ничтожному поводу, подтверждая славу независимого командира. И все ему сходило с рук, потому что он был эффективен.

Вскоре и другие командиры стали коситься — Чепаеву можно, а нам нельзя? Долго так продолжаться не могло. Фрунзе попытался вывести строптивца из игры, отправив сначала на курсы в Генштаб, а потом оставив томиться в тылу: мол, поутихнет боевая слава, тут мы его и снимем.

Отказ Второй Николаевской дивизии участвовать в подавлении Сенгилеевского бунта как нельзя лучше соответствовал ожиданиям Михаила Васильевича Фрунзе, и он отправил в Реввоенсовет рапорт о неподчинении Чепаева.

Однако приказа о снятии Чепаева с должности не прислали.

Вместо этого к Фрунзе приехал председатель Реввоенсовета — Лев Давыдович Троцкий.

— Товарищ Фрунзе, я сейчас с тобой буду говорить о вещах секретных, — сказал он командарму и жестом предложил присесть — мол, иначе упадешь. — Ты уверен, что не испугаешься? Круг информированных лиц очень узок — Ильич, я, Дзержинский, Петерс и Вацетис.

— Я не робкого десятка, товарищ Троцкий.

— Знаю, Михаил Васильевич, знаю. Но тут все слишком, понимаешь… — Лев Давыдович покрутил кистью руки в знак неопределенности материй, о которых предстоит вести речь. — В общем, я сам сначала не поверил.

— Что, святой Грааль?

— Почти угадал., если ты с такой иронией относишься к Граалю, слушай.

Троцкий рассказал невероятную историю о загадочных артефактах, способных полностью изменить жизнь человека.

Эти предметы якобы наделяют хозяев небывалыми силами, позволяют управлять людскими массами и законами природы. Они настолько могущественные, что их изображали на гербах разных стран и знатных фамилий.

— Что за поповщина?! — возмутился Фрунзе.

— Поповщина, говоришь? — усмехнулся Троцкий. — Я тоже так думал.

По словам Троцкого, волшебный амулет есть у Ильича, который на спор убедил Троцкого и Дзержинского, что дважды два — пять.

— Уверяю тебя, мы с Феликсом Эдмундовичем несколько минут были уверены, что он прав. И вот еще странность — когда Ильич своим предметом пользовался, у него глаза становились разного цвета. Один был зеленый, второй — голубой. Не веришь? Твое дело, не верь, но информация секретная. Теперь о главном. С момента образования ВЧК работает отдел по поиску этих самых предметов.

Чем больше республика получит их, тем сильнее она станет. И, Михаил Васильевич, к чему этот разговор. Чепаев твой обладает предметом. Судя по агентурным данным, Львом — великой силы амулетом.

— Что же эта вещица делает? — усмехнулся Фрунзе.

— Дает совершенное бесстрашие. И солдатам Чепаева тоже помогает. Смотрят они на Чепая, рвущегося в бой, и рвутся за ним, те за этими, следующие за теми и так далее. А на выходе получается отряд, который не боится смерти! Ты понимаешь, какие преимущества у тех, кто не боится смерти?

Фрунзе понимал. Он сам участвовал в боях и прекрасно помнил то упоение силой, когда смерть уже не страшна и можно делать все, что хочешь. Такое с ним случалось нечасто, но все же бывало.

И он знал, что чувство всемогущества — пусть ложное, созданное подавленным инстинктом самосохранения — способно творить в бою чудеса.

— Представил армию, которую ведет Лев? — усмехнулся Троцкий. — Это полезно, фантазировать. А между прочим, львом обладал Александр Македонский. Все мы хорошо помним, каких результатов он достиг. Теперь — у Чепаева.

— Такой могучий предмет в руках мужлана? — сморщился Фрунзе. — Забрать к чертовой матери…

— А вот торопиться не надо, — предостерег председатель Реввоенсовета, — не надо! Ну как твой Чепаев знает, откуда у него такая сила и любовь народная? Ты что думаешь: он вот так легко отдаст тебе то, без чего он — отставной козы барабанщик?

Тут надо действовать очень осторожно.

— Да откуда вообще известно, что у Чепаева именно эта… этот Лев? Ерунда же на постном масле! Откуда?

— Агентурные данные, Михаил Васильевич, агентурные данные. Откуда к нему попал талисман, нам самим не понятно, да и неважно это. А вот люди, которые видели Льва, нашлись. Некоторые сами сообщили, некоторым приходилось языки развязывать. Но главный свидетель — бывшая жена Чепаева, Пелагея.

— Где вы ее откопали?

— В монастыре одном пряталась. Красивая баба, между прочим.

— От кого пряталась-то?

— Вот тут самое интересное. Сначала она жила у родителей Чепаева, а потом вдруг детей забрала — и уехала.

Мы спрашиваем: почему уехала? Она сказала, что мужа испугалась, он-де в последний раз, когда с фронта приезжал, сам не свой был. Глаза, говорит, разные стали, как у колдуна, зеленый да голубой, и вместе с крестиком на груди — талисман железный. Стали спрашивать, что за талисман. Она на бумажке и нарисовала.

Троцкий положил перед Фрунзе какой-то клок бумаги, на котором химическим карандашом была начертана козявка, отдаленно напоминающая сидящего льва.

— И что мне со всем этим делать? — спросил Михаил Васильевич.

— Это уже ты думай, — Троцкий лучезарно улыбнулся. — Я тебя в курс дела ввел, дальше сам соображай.

Попадет Лев к тебе — пользуйся, нам сильная армия нужна. Но если ошибешься, и Лев уплывет к белым — поблажек не жди. Все понял? Тогда успехов тебе, Михаил Васильевич. И помни — это государственного значения тайна, не разболтай!

С этими словами Троцкий покинул кабинет Михаила Васильевича, оставив командарма один на один с полученной информацией.

Думал Фрунзе долго, ошибаться не хотелось. Он не верил во всю эту галиматью с волшебными предметами. Может, под артефактами подразумевалась некая стратегическая информация, которую невозможно взять с боем? Хотя тогда зачем Троцкому сочинять про каких-то львов? Сказал бы прямо, без экивоков.

Когда голова уже заболела от мыслей о Чепаеве, и Фрунзе был готов плюнуть на осторожность и снять начдива, решение вдруг пришло само собой.

Не получается придумать силовую операцию по изъятию чертова артефакта? Так надо заслать к Чепаеву агента, а лучше — двоих, чтобы хоть у кого-нибудь получилось. Пока дивизия Чепаева стоит в Николаевске, своих людей к нему не приставишь — он к чужим подозрителен. А вот если отправить начдива в Александров Гай формировать новые части для наступательной операции, ему неминуемо придется брать незнакомых людей.

Когда эта мысль осенила Фрунзе, у него будто гора с плеч свалилась. Он радировал Троцкому, что приступает к операции «Лев».

Оставалось найти надежного агента.

Ёжиков

Последней каплей в чаше терпения командующего армией стал резкий отказ Чепаева выдвинуть дивизию в Симбирскую губернию для подавления крестьянского бунта.

Этот расклад даже политически безграмотный поймет, не говоря о политработнике Ёжикове.

Что стоило начдиву поднять свою дикую дивизию и утопить кулаков в их собственной крови? Но вместо выполнения приказа Чепаев продиктовал шифровальщику такое послание, от которого даже ординарец Василия Ивановича, Петька Исаев (который сам от сохи и загибал на учениях такие рулады, что мухи дохли) густо покраснел. Самое мягкое выражение, которое использовал начдив, было «любитесь конем».

— У меня половина личного состава из тех мест, мать их так, — бушевал Чепаев. — Они что, хотят, чтобы вся дивизия взбунтовалась? Я им покажу! Собрались, понимаешь, золотопогонники в Реввоенсовете, против своих же воевать заставляют!

Да я Ленину! Лично Ленину жаловаться буду! К стенке этот Реввоенсовет!

Реакцию штаба ждать пришлось недолго: Фрунзе пригрозил трибуналом и прочими страшными карами, намекнув, что в селе Балаково стоит небольшой отряд чекистов, как раз по соседству с домом Чепаевых.

Василий Иванович радировал: «Только попробуйте!» Штаб армии замолчал. Это вовсе не означало, что Фрунзе сдался. Возможно, он уже отдал приказ взять семью Чепаева под стражу.

Василий Иванович с каменным лицом ждал ответа.

Наконец радиостанция ожила — командующий отдал начдиву приказ оставаться в Николаевске до особого решения Реввоенсовета.

— Я вам еще покажу… — зло прошипел Чепаев и вышел прочь, хлопнув дверью.

Реввоенсовет долго принимал решение. Уже подавили бунт в Сенгилее и окрестностях, уже сошел снег, а дивизия по-прежнему стояла на квартирах в Николаевске. Назначенный комиссаром внутренних дел в уезде, Чепаев терпеть не мог этой должности. Стихией Чепаева был бой, открытое столкновение противников, а тут приходилось следить за соблюдением законности.

А какая может быть законность, когда у каждого есть если не винтовка, то наган или обрез, а у некоторых — и «максим» на сеновале?

Все решалось по законам военного времени. Чепаева не оставляло чувство, что расследования и дела шились белыми нитками, и нельзя было дознаться — виноватый ли к стенке встал или просто тот, кто под горячую руку попался.

Сегодня, по счастью, обошлось без расстрельных дел. «Форд» мчал Чепаева с митинга в штаб. Рядом сидел Ёжиков, явно недовольный очередным выступлением начдива.

— Ну, чего насупился, комиссар?

— Вы, Василий Иванович, будто не в Генштабе учились, а в церковно-приходской школе, — фыркнул комиссар.

— Что опять не так?

— Да все у вас одно и то же: пустая говорильня.

Что красный боец вынес из вашей речи? Я сам ничего не понял, хотя реальное училище заканчивал.

— А чего им нужно понимать, скажи мне, мил человек? Врага они знают? Знают! Шашкой махать умеют? Да лучше меня умеют! Тут главное — боевой дух поддерживать в бойцах. Такие речи — они самое то! Комиссар у нас ты, вот и рассказывай им про политику и прочее, а я им отец родной, бойцы над речами командира думать не должны.

Василия Ивановича понесло, он высказал дивизионному комиссару все, что думает: и про то, что его боевое формирование не на фронте бьется, а сидит в тылу и разлагается в плане дисциплины; и про то, что кто-то пустил нехороший слух, будто дивизию вообще расформируют за неподчинение Реввоенсовету; и про кулацкий бунт в Сенгилее.

— Я как мог умалчивал про это дело, чтобы мои не взбунтовались, а какая-то тварь все равно разболтала.

Это какой там кулацкий бунт, в Сенгилее-то?! Десять раз продналог собрали с одних и тех же — это вам не кулацкий, это голодный бунт. Чем крестьянин землю засевать будет? А если бы мои орлы взбунтовались и пошли против власти?

— Контрреволюционные вещи говорите, товарищ Чепаев, — попытался возразить Ёжиков.

— Чего?! Говорю?! Ладно, любись оно конем, говорю — значит, говорю. Зато не делаю! А остальные-то, погляди, так и бросились в Сенгилей! Вот это и есть самая опасная контрреволюция — своих бить.

— Кулаки утаивали продукты. Голод в стране.

— А у них — не голод? Ты на земле-то жил, комиссар? Лебеду жрал?

— В Питере дети умирают!

— А если крестьянин помрет, кто к сохе встанет? Дети из Питера?!, что с тобой говорить!

— Чепай махнул рукой. — Нахлобучили тебя, политически грамотного, на мою голову, а сейчас еще и начальника штаба какого-то нового прислали, не знаю даже, что за тип, любись он конем.

Ругань стихла сама по себе. Чепай был как сухая солома: распалялся моментально, жарко горел, а потом дунул ветер — и даже пепла не осталось.

Ёжиков стоически вынес отповедь. Он знал, что часы начдива сочтены, что по прибытии в штаб его арестуют, отдадут под трибунал и, скорее всего, расстреляют. Все высказывания Чепаева комиссар записывал и дословно передавал наверх.

Для этого Фрунзе и прислал Витю Ёжикова комиссаром в дивизию Чепаева. Каким бы эффективным ни казался чепаевский партизанский метод, такого отчаянного вольнодумца на передовой долго держать не могли: того и гляди, переметнется к белым.

Комиссар никак не мог понять, как этот неотесанный чурбан завоевал славу народного героя и заступника, лихого командира, не знающего, что такое поражение. Василий Иванович был демагогом и смутьяном, скандалистом и матершинником, и даже трехмесячные курсы в Генштабе его не изменили. При этом бойцы обожали начдива, командиры были преданы ему, будто собаки. Даже гражданское население, настроенное против красных, уважало чепаевцев и никогда не отказывало в провизии и ночлеге.

Впрочем, уже неважно: секретная шифрограмма, полученная Ёжиковым накануне, сообщала, что на днях прибудет новый начальник штаба дивизии.

Этот начальник уполномочен заменить начдива, и Ёжикову предписывалось оказать содействие в смещении Чепаева. Видимо, придется поить штаб, чтобы вязать Чепаева пьяным, иначе может случиться конфуз.

В штабе было тихо: часовой стоял навытяжку и глазел в пустоту, явно спал, зараза, радист задумчиво грыз карандаш, наблюдая, как ползают по антенне мухи, ординарец нагло валялся на старой софе, подмяв под голову папаху. В воздухе витал запах несвежих портянок.

— Подъем! Белые! — злобно гаркнул Чeпай на ухо Петьке.

Петька подскочил, потянулся сначала за шашкой, потом за наганом, но оружие лежало на столе и дотянуть до него он не мог.

— Опять ночью по бабам шлялся! — Чепаев метал громы и молнии. — Под трибунал пойдешь, шельма!

Петька заметался еще отчаянней, запнулся о сапоги, полетел кубарем на пол, вскочил, едва не забодав Ёжикова, и выбежал в двери.

— Вот!

— рявкнул Чепай Ёжикову. — Вот что значит — в тылу стоять. Распустились! Вот она — контрреволюция, похуже всяких колчаков и Деникиных! Что молчишь?! Где твой казачок засланный?!

— Здесь казачок, — раздался с улицы спокойный, полный достоинства и собственной значимости голос. В коридоре послышались шаги. Шел гость как на военном параде — шаг четкий, грудь колесом.

— Здравия желаю, — громко сказал он, щелкнув каблуками и звякнув шпорами на манер золотопогонников.

Чeпай пристально смотрел на прибывшего.

— По приказу Реввоенсовета и при согласовании с командующим Четвертой армией Фрунзе прибыл для исполнения обязанностей начальника штаба Второй Николаевской дивизии…

«Идиоты, — подумал Ёжиков.

— Какие в штабе армии сидят идиоты, и в Реввоенсовете тоже! Прислать бывшего золотопогонника начальником штаба в дикую чепаевскую дивизию?! Да этого начштаба сейчас же на ментики порвут! Лицо надменное, форма новая, глаженая, с ромбиком комбрига, сапоги блестят, фуражка со звездой, усищи тараканьи…»

— Ночков, — сказал Чепаев.

— Он самый, — ухмыльнулся новый начштаба.

— Любись ты конем, сам Ночков! Тебя не расстреляли, Ночков?

— Расстреляли, но промахнулись, — начштаба свободно, будто на минуту выходил, прошел в комнату, и они крепко обнялись с Василием Ивановичем.

— А ты, гляжу, из фельдфебелей высоко приподнялся, — Ночков взял начдива за плечи и отодвинул от себя. — Наслышан, наслышан! Ох, и худой ты, брат, смотреть страшно. Ну что, будем опять вместе воевать?

— Твою мать, Ночков… — у Чeпая не хватало слов, он разевал рот, как рыба, брошенная на дно лодки. — Я ж думал — тебя тогда…

— Многие так думали, — отмахнулся Ночков. — Потом все расскажу. Тебе, Василь Иваныч, пакет.

С этими словами начштаба отстранился, вытащил из планшета желтый конверт с сургучными печатями и вручил начдиву. Чeпаев немедленно вскрыл депешу, прочитал и сказал:

— Ну что, товарищ комиссар, пакуй вещи, едем в Самару.

Затем выглянул в окно и крикнул:

— Исаев!

Петька! Живо надевай портянки и всех командиров ко мне. Дело будет!

Как ни пытался Ёжиков улучить минутку и перекинуться парой слов с начштаба, Ночков увиливал от разговора. Ёжиков бегал туда-сюда, путался под ногами, но сказать, что он — тот самый Ёжиков, который должен во всем помочь, никак не получалось.

Между тем Петька, даже не забрав сапоги, оповестил командиров, и те собрались в штабе аккурат перед обедом. Василий Иванович облокотился о стол и сказал:

— Я и комиссар отправляемся сейчас в Самару, получать инструкции и карты у командарма. Вы вместе с новым начальником штаба — встань, Сергей Иванович, пусть тебя все видят, — так вот, вместе с начальником штаба выдвигаетесь сейчас же в Александров Гай. Там, скорее всего, будет переформирование, а после — на фронт.

Я вас в Алтае догоню…

Во всей дивизии началась суета: крики, приказы, конское ржание и веселые матерки бойцов. Начдив с комиссаром сели в драндулет и поехали.

Василий Иванович весело поглядывал по сторонам, а Ёжиков мрачно думал, что его хотят подвинуть. Его, стопроцентного пролетария! И кто? Бывший царский военный специалист Ночков! Пролез, понимаешь, без мыла, подправил, видать, документики. Ишь, нарисовался, белогвардейская морда…

— Ты кого мордой назвал? — спросил Чeпаев.

— Да так… неважно, — ответил Ёжиков и отвернулся.

— Да ты не сердись, комиссар, — примиряющее сказал Чeпай, воспрянувший и радостный после встречи с новым начштаба.

— Ночков, конечно, царский офицер, и сукин сын порядочный, но за справедливость всегда стоял горой. Я с ним в Галиции под одной шинелью спал, когда в разведгруппе служили. Ни одного солдата под пулю не подставил, если приказывал — только то, что по силам солдату. Настоящий боец. И, между прочим, он был из вольноопределяющихся, не аристократ. Не то студент какой-то, за бузу отчисленный, не то еще что-то, не упомню сейчас. Так что не буржуй он, как бог свят — не буржуй. Сам за него поручусь, сам на смерть пойду!

Ёжиков сделал вид, что проникся искренностью начдива, понимающе кивнул и натянул козырек на нос, вроде бы спать собрался. Чeпаев пожал плечами: не хочешь — не слушай. Ему было жалко Ёжикова.

Ночков, проигнорировавший комиссара, нашел минуту, чтобы поговорить с Василием Ивановичем.

Сразу после собрания командиров начштаба вполголоса сказал ему:

— Ты там держи ухо востро.

Фрунзе на тебя шибко сердит, да только руки у него коротки, чтобы до тебя дотянуться. Но комиссара все равно поменять хотят, еврейчика какого-то, Фурман фамилия. Себе на уме, говорят, типчик.

Чeпаев вздохнул. Ёжиков тоже себе на уме, но к нему начдив уже привык. Комиссар — как заноза в заднице, а новый комиссар — цельная клизма!, спи, Ёжиков, может, тебе в другом месте повезет.

Ёжиков не мог заснуть, в голове у него роились мысли одна другой злее. Комиссар понимал, что в Самаре Чепаева возьмут под арест, а его заставят писать рапорт о контрреволюционной деятельности Василия Ивановича. С одной стороны, слыть доносчиком не хотелось. С другой — слишком уж самонадеянным и гордым был начдив, и его спесь с самоуверенностью выводили комиссара из себя.

«Ничего, — думал Ежиков, —, перекинут меня в другую часть.

Да хоть к тому же Сапожкову! Там развернусь, обо мне еще услышат. А Чeпаев… хрен с ним, с Чeпаевым. Таких, как он, на ярмарке по дюжине за пятак дают. Сейчас пусть хорохорится. В ЧК, небось, по-другому запоет».

Фурман

— Товарищ Фурман?

— Так точно.

— Товарищ Фрунзе ждет вас.

Митя с легким замиранием сердца вошел в кабинет командарма.

Фрунзе оказался бритым налысо усатым приятным человеком. Когда Митя появился в дверях, Михаил Васильевич встал, широко улыбнулся, обнажив крупные прокуренные зубы, и пошел навстречу молоденькому комиссару, который и пороху-то еще не нюхал.

— Здравствуйте, товарищ Фурман. Как добрались?

— Здравствуйте, товарищ Фрунзе.

Спасибо, хо…

— Присаживайтесь. Сейчас будем пить чай.

Открылась дверь, появился секретарь с серебряным подносом, на котором стояли два стакана чая, сахарница с кусковым сахаром, щипчики, ложечки. Секретарь оставил поднос на столе и вышел.

— Угощайтесь, это настоящий чай, не морковный, — пригласил Фрунзе.

Митя был голоден. Всю пайку он отдал замурзанным беспризорникам на вокзале еще в Москве, в животе урчало. Он не заставил просить себя дважды, тем более что к чаю были грудой насыпаны ржаные сухари.

— Итак, — Фрунзе уселся напротив гостя и чинно отхлебнул из стакана. — Вы закончили курсы политработников?

— Так точно.

— И рветесь на фронт?

— Так точно!

— Прекрасно.

Ваша анкета мне сразу понравилась. Как вы смотрите на то, чтобы стать бригадным комиссаром?

По счастью, Митя уже проглотил размоченный в сладком кипятке сухарь и не подавился.

— Бригадным?!

— Поймите, у нас жестокая нехватка кадров. Если в малых подразделениях политработников еще могут подменять краскомы, то в крупных соединениях эти должности пустуют. А нам очень нужен комиссар в формируемой в Алтае бригаде. Вы понимаете меня?

— Я готов, товарищ Фрунзе.

— Прекрасно. Товарищ Чeпаев, будущий командир бригады, будет здесь с минуты на минуту.

— Чeпаев?

— изумился Митя. — Тот самый, который…

— Да-да, тот самый, который… Хотя надо сказать, что слава товарища Чeпаева все же несколько преувеличена. В связи с этим я и вызвал вас к себе.

Фурман, подавив внутреннее волнение, обратился в слух.

— Видите ли, Дмитрий Андреевич, товарищ Чeпаев в последнее время несколько… хм… оторвался от действительности. Он слишком уверен в том, что его рабоче-крестьянское происхождение — залог его победы и успеха в боях. Не любит военспецов, перешедших на сторону советской власти, не любит интеллигенции, вообще подвержен множеству предрассудков.

Ваш предшественник, товарищ Ёжиков, не раз указывал Василию Ивановичу на недопустимость такого поведения. Красному командиру недостойно быть таким ограниченным, понимаете?

Митя истово кивал.

— Так вот, у меня к вам просьба — начните работу именно с товарища Чепаева. Вы же на филолога учились? Привейте товарищу Чeпаеву любовь к слову, к искусству, к знаниям. Покажите, что жизнь — это не только конная атака. Возьмите его в духовный плен. Вы меня понимаете?

— Так точно, товарищ Фрунзе.

— Вот и отлично. И еще.

Есть у Василия Ивановича странность одна — не расстается он с одной безделушкой, талисманом в виде льва. Он уверен, что именно этот талисман приносит ему победу. Надо как-то его от этой поповщины отучать. Как только представится удобный случай — заберите у него эту вещь. Заберите и припрячьте. Конечно, он сначала нервничать будет, но потом…, вы понимаете.

— Так точно.

В дверь постучали, появился секретарь:

— Товарищ Фрунзе, там Чeпаев. Запускать?

Фрунзе лукаво посмотрел на Митю и громко сказал:

— Запускайте.

Дзержинский

Яков Петерс, заместитель председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии, вошел в кабинет Феликса Эдмундовича без стука.

— Что у тебя?

— спросил Дзержинский, не отрываясь от вороха бумаг.

— Пришла первая шифровка от Белого.

— Внедрился уже, значит?

— Так точно.

— Читай.

Петерс достал из папки шифровку и прочел:

— «Сижу на вокзале. Народу много. Бога нет».

— Чего?

Петерс повторил.

— Что это за галиматья?

— Кодовые фразы.

— А на нормальный язык перевести?

— Э… Внедрился, подозрения не вызываю, объект пока не найден.

— Как мне эта конспирация надоела, Петерс. 15 следующий раз давай без усложнений.

— Есть.

— И эти «есть» брось, не на людях.

Как думаешь, справится Белый с заданием?

— Он заинтересован, Феликс.

— Кровно заинтересован?

— Материально.

Дзержинский поморщился.

— Плохо это. Заинтересованность должна быть кровной. Материальное — это пыль, прах. Как там у Некрасова? «Умрешь не даром: дело прочно…»

— «…когда под ним струится кровь», — закончил Петерс.

Дзержинский замолчал, погрузился в раздумья.

— Ладно, Яков, ступай. Пусть Белый делает свою работу, сообщай мне только тогда, когда будут подвижки.

Петерс, не прощаясь, вышел из кабинета. Дзержинский снова погрузился в чтение.

Операция началась.

ЛЕТО 1919 ГОДА

Астрахань

Башка болит, рубаха вся заблевана, руки холодные трясутся, колени дрожат, сердце колотится… Опоила, ведьма, как есть — опоила.

Лёнька оперся о стену.

Ох, как сильно качается стена! Колени ходуном ходят, мутит, пол прыгает то вверх, то вниз. И главное — народ кругом, много народу, и каждый норовит пихнуть — кто плечом, кто котомкой, кто ящиком. Пахнет ржавой водой, углем, креозотом… Никак вокзал?

Проходивший мимо старик, чистый и отутюженный так, словно на фотокарточку сниматься надумал, остановился и посмотрел в лицо Лёньки.

— Аристарх, что вы здесь делаете? — спросил он. — Да еще и в таком виде?

Лёнька попытался ответить, что он никакой не Аристарх, но язык распух и мешал говорить.

— Вы пьяны? — рассердился старик. — Позор! Какое счастье, что ваш покойный папенька не видит, как вы опустились. У вас еще молоко на губах не обсохло, а туда же…

Молоко… Точно — молоко!

Лёнька еще подумал — странный у него вкус, не скисло ли? А мачеха, видать, туда отравы какой-то ухнула, не пожалела. И что теперь? Долго он тут валялся? И главное: где это, тут?

— Где… я… — не своим голосом спросил Лёнька.

— Известно где — в Астрахани. Полно, да вы ли это, Аристарх?

— Астрахань? А как же я здесь… — глаза Лёньки закатились, и он снова потерял сознание.

Лёнька

Ехали они в Саратов, к брату мачехи. Отец на фронт ушел, с белыми воевал, Лёнька остался в Тихвине с мачехой и сводными братьями. Оно, конечно, и в Тихвине было неплохо. Лёнька работал в типографии наборщиком, хоть что-то домой приносил, да только мачеха все равно была недовольна.

Друзья много раз говорили — оставь ее, живи сам, да только не мог Лёнька уйти, потому как обещание отцу дал.

Братьям-то всего по два года, оставить малых не с кем. Мачеха домашние дела делала, Лёнька семью кормил. Очень ему братья полюбились, он бы и сам с ними сидел, если бы мачеха работать пошла. Но Лёньке больше платили, так что приходилось горбатиться.

Вдруг типографию закрыли, сказали — переводят в Новгород. Мачеха узнала, запричитала: по миру пойдем, с голоду помрем. Лёнька сказал, что не пропадут, можно и самим в Новгород податься. Тут мачеха вспомнила, что у нее в Саратове брат живет, авось не прогонит.

Сели на поезд, поехали. До Москвы быстро добрались, за день, а вот после хуже пошло, день едут — два стоят. Эшелоны на фронт идут, пути для них освобождают.

Лёнька по сторонам поглядывает, да полу пиджака придерживает — у него там деньги зашиты. Мачеха туда-сюда шныряет — то молока малым купить, то снеди для себя и Лёньки. Но чем ближе к Саратову, тем нервознее становилась мачеха, шикала и на пасынка, и на своих. Видимо, боялась, как ее брат встретит.

Лёнька, по правде говоря, тоже боялся. Он бы лучше добровольцем в армию ушел, да годов пока не хватало. Лёньке семнадцать только в декабре должно было исполниться. Сам он ростом невелик, годков не прибавишь — не поверят. Сбежал бы из дому, да слово перед отцом сдержать хотелось.

Перед самым Саратовом мачеха вдруг успокоилась, повеселела и даже предложила Лёньке допить молоко — осталось много, а выливать жалко. Вот он сдуру и выпил. Что потом было, уже не помнил, будто все белесой пеленой затянуло.

Скорее всего, в Саратове мачеха спихнула с себя лишнего едока, посадила на случайный поезд, и уехал Лёнька в Астрахань.

Камызяк

Способность нормально соображать вернулась к Лёньке ночью. Едва слышный плеск волн и качка подсказали, что кругом вода. Лёнька резко сел.

— Очнулся? — спросил сидевший рядом.

— Ты кто?

— Не «ты», а «вы», — поправил невидимый сосед.

Голос показался Лёньке знакомым. Не тот ли это дед, который на вокзале с ним разговаривал?

— Это ты… вы ко мне на вокзале подходили?

— Я. Ты невероятно похож на одного моего знакомца, сына моих друзей.

Хотя сейчас заметно, что к фамилии Иванопуло не имеешь никакого отношения. Как звать тебя, отрок?

— Лёнька.

— Леонид. А фамилия?

— Пантелкин.

— Прекрасно. Меня зовут Евгений Тарасович Вяземской.

«Во попал, — подумал Лёнька. — Ладно — Астрахань, там наши, красные. Но угораздило столкнуться с контрой!» В том, что Евгений Тарасович был контрой, сомневаться не приходилось — говорок у него был самый что ни на есть буржуйский.

— Вероятно, тебя интересует, куда мы плывем и почему я взял тебя с собой, а не бросил подыхать на вокзале?

Лёнька кивнул — мол, чего там, действительно, интересно, какого лешего этому Евгению Тарасовичу понадобилось тащить за собой пролетария.

— Ты был очень плох, и я не сразу понял, что ты не тот, за кого я тебя принял.

Извини.

Вяземской

Новую власть Евгений Тарасович, бывший директор гимназии, не признавал. Он был убежденным кадетом и переворот воспринял как личное оскорбление. Чем больше большевики говорили о социальной справедливости, тем непонятнее Евгению Тарасовичу становились все те бесчинства, что творились в городах и весях. Насилие — это не тот метод, которым можно построить справедливое демократическое государство.

Насмотревшись на ужасы красного террора, Евгений Тарасович решил покинуть страну и предположил, что проще всего это сделать через Каспий: сначала в Баку, потом через Закавказье в Турцию, а оттуда — в Европу, например в Швейцарию.

Вяземской не был богат, все его состояние заключалось в книгах и в золотом брегете, подаренном по окончании университета отцом.

Но Евгений Тарасович был прекрасно образован, знал основные европейские и несколько тюркских языков, изучал китайский с японским и надеялся, что сумеет прожить остаток жизни хотя бы переводами. У Вяземского не было семьи, и теперь ни от кого не зависящий бывший директор гимназии готовился начать новую жизнь.

Каково же было его удивление, когда на вокзале к толчее он вдруг увидел Аристарха. Евгений Тарасович и вправду сначала не понял, что пьяный подросток — это не сын Петра Петровича Иванопуло, преподавателя греческого языка, уважаемого и образованного человека, ближайшего своего друга.

Вяземской полагал, что вся семья Иванопуло сгинула во время беспорядков, по крайней мере, он сам видел, как полыхал дом Петра Петровича, и слышал душераздирающие крики изнутри.

Бывший директор посчитал своим долгом забрать с собой несчастного юношу.

В рыбацком поселке, куда Вяземской притащил полуобморочного Лёньку, выяснилось, что юноша хоть и несчастный, но вовсе не тот, за кого его принял Евгений Тарасович.

Обычный мальчишка из рабочей среды. Что было делать, бросать его? Парень жестоко отравился. Правда, неясно было, чем — алкоголем от него не пахло. Никто в поселке не хотел оставлять подростка у себя. Ну как помрет, куда его девать? Так что пришлось Вяземскому тащить мальчишку с собой.

— Так я теперь еще и спасенный?! — возмутился Лёнька.

Бандиты. Красные и Белые (fb2)

— Может, мне еще и спасибо сказать?!

— Принуждать тебя к этому я не буду. Ты можешь вернуться, я не держу тебя.

— Вернуться?

— Человек, который перевозит нас, зарабатывает на этом деньги. Он вывозит из Астрахани к Каспию тех, кому не по пути с большевиками. В Камызяке будет остановка, там и сойдешь.

— А этот Камызяк — наш?

— Чей?

— Красный?

— Не знаю. Сейчас ни в чем нельзя быть уверенным.

Лёнька отодвинулся от контры Вяземского и опять провалился в сон.

Проснулся он от легкого толчка — ботик причалил к пристани.

— Это Камызяк? — спросил Лёнька у темноты.

— Камызяк, — ответила темнота незнакомым голосом.

Лёнька вскочил и побежал к трапу.

— Ты куда, пацан? — донеслось сзади. — До Каспия еще далеко.

— Сами драпайте, а я остаюсь, — огрызнулся Лёнька и соскочил на деревянные мостки.

Ботик, обиженно выпустив пар, отчалил и скрылся в ночи.

Кроме Лёньки на пристани никого не было.

Одинокая керосиновая лампа освещала грязную, в подпалинах, вывеску «Камызяк». Кругом валялись головешки, а пристань, видимо, была наспех сколочена из останков бывшей, сгоревшей пристани. Перил на ней не было, не было скамеек. В кромешной тьме казалось пусто и глухо, как бочке. Странно, что в этой темноте горела хотя бы керосинка.

— Стой! Руки вверх! — громко предупредил кто-то.

Лёнька безропотно задрал руки и зажмурился.

Три пары ног прогрохотали по доскам и остановились у Лёньки за спиной.

— Повернись, малахольный, — последовал приказ.

Лёнька повернулся и открыл глаза.

Перед ним стояли казаки: в галифе, в гимнастерках с георгиевскими крестами, в сапогах, с шашками и винтовками, в фуражках с красными и синими околышами.

«Вот влип, — подумал Лёнька, — все-таки к белым попал., спасибо тебе, Евгений Тарасович».

— Кто таков?

Краснопузый? Документы есть? — спросил самый низкий из казаков, ростом почти с Лёньку.

— Аристарх я, Иванопуло, — заныл Лёнька, сам себе поражаясь. — Документов нет, у родителей остались.

— Родители где?

— Дальше поплыли, на Каспий.

— А ты чего?

— С красными драться хочу!

Уши и щеки у Лёньки пылали, будто костры. Он же хотел сказать правду, а вместо этого юлит, как барчук перед ребятами из слободки.

— Брешешь, краснопузый.

— Никак нет, ваше благородие, Христом-богом…

— Все вы Христом-богом, когда шашку с нагайкой видите.

— Да ладно, Поликарпыч, гляди, совсем мальца застращал.

Ну какой из него краснопузый, он воробушек совсем, нестреляный.

— А ты руки видишь? Видишь, мозоли какие?

— И что, у меня вон тоже мозоли.

— А ты что скажешь, Онищенко?

— Что, Онищенко? Чуть что, сразу Онищенко. Скажешь рубать хлопца — буду рубать, скажешь в стан вести — в стан поведу. Я человек маленький.

Лёнька, не опуская рук, пал на колени:

— Дяденьки, не губите, свой я, свой! За веру, царя и отечество.

Слезы из его глаз брызнули самые искренние — помирать от шашек казаков не хотелось. Хотелось жить. Даже мрачная темная пристань казалась сейчас, перед лицом гибели, нарядной и веселой.

Поликарпыч сплюнул:

— Черт с тобой, — он обернулся на того, кто заступился за Лёньку, и сказал: Ладно, отведем его к подхорунжему, пусть сам решает.

Все, опусти руки, малахольный.

Спустя полчаса Лёньку привели в какую-то мазанку. Подхорунжий Филипьев, тоже невысокий и худой, брезгливо осмотрел пленного.

— Из-под Новгорода, говоришь?

— Да, ваше благородие, — Лёнька закивал, как китайский болванчик.

— Тихвин?

— Да.

— А ну как проверим?

— Воля ваша, проверяйте.

— А что ж родители-то твои решили так далеко в обход идти?

— Так война кругом, фронт. Думали, так проще.

— Дурни. А если бы мы не знали, что бот на Каспий идет, и гранатами вас закидали?

Лёнька стоял, шмыгал носом и со всем соглашался.

Было одновременно и противно, и страшно, и сладко.

Филипьев решал недолго.

— Мне тут с тобой рассусоливаться некогда, мне плацдарм удержать надо. Для тебя ни формы, ни оружия нет. Отправлю тебя с нарочным в штаб, пусть там решают, шпион ты или впрямь за веру, царя и отечество служить хочешь.

Этой же ночью, пока не рассвело, в штаб Уральской армии, в поселок Каленый выехал нарочный с донесением и пленным подростком. С этого момента жизнь Лёньки Пантелкина понесло с ураганной мощью.

Каленый

Подходило к концу лето. Лёнька уже два месяца числился помощником пулеметчика, форма на нем сидела ладно, и даже усики начали проклевываться.

Приняли его легко, даже как-то слишком легко. Лёньке не верилось, что казаки так доверчивы. Доверчивость, однако, легко объяснялась кадровой нехваткой — Уральская армия была одной из самых маленьких в Белом воинстве.

Лёнька под именем Аристарха Иванопуло проявил недюжинные способности в стрельбе и обслуживании пулемета, и наставник его, Зиновий Быков, не скупился на похвалы. Привычный к труду, Лёнька никогда не сидел без дела, выучился скакать на лошади, хоть и без джигитовки, но вполне уверенно, и лошадей уже не боялся.

Стала ему понятна и миниатюрность казаков.

Были они все как на подбор невысокие и худые, ели мало. Зиновий объяснил, что худого и маленького седока лошади нести легче.

— Да и попасть в тебя труднее, чем если бы ты кабаном жирным был.

Лёнька слушал и внимательно смотрел по сторонам. Он тщательно запоминал имена и лица, количество орудий и пулеметов, внимательно слушал штабные сплетни и пытался найти в них хоть полезной для красных информации.

Лёнька прекрасно влился в казачий круг, успел подружиться со многими и зарекомендовал себя с самых лучших сторон, но не оставлял надежды переметнуться к красным. Для этого случая он хотел узнать о белых как можно больше.

Поначалу, конечно, летал Лёнька по лагерю во нее стороны, был мальчиком на посылках.

Драил сапоги, стирал, штопал, помогал кашевару, чистил лошадей. И только когда подхорунжий Белоножкин, в чьей роте служил Лёнька, заметил, что казаки уже не покрикивают на новобранца, а весело зовут его в круг как равного, началась настоящая служба и настоящая боевая подготовка.

Научили Лёньку и стрелять, и гранаты метать, и лошадям на копыта специальные мешки надевать — для неслышной ходьбы. Все казаки были мужиками лет за тридцать, у всех были дети, каждый в Лёньке видел если не сына, то младшего родственника, и каждый чему-то учил.

А Лёньке не нужно было повторять дважды — он ухватывал с первого раза, и звали его все не по имени и не по фамилии, а прозвищем — Бедовый.

Чего Лёнька понять не мог, так это почему такие умные, ловкие и работящие мужики воевали против своих таких же. Неужто не понимали, что царь и буржуи их обманывали?

Любые известия о зверствах красных Лёньку не только озадачивали, но и раздражали — не может рабоче-крестьянская армия грабить и убивать, ложь это все, пудрят мозги доверчивым казакам Колчак и Деникин. Пару раз Лёнька пытался вслух выразить недоверие, мол, неужто красные и впрямь попов на морозе живьем замораживали и последнее у крестьян отбирали?

Правда, высказывал свои мысли только Зиновию и только на ночь глядя. Зиновий в первый раз вообще отказался говорить на эту тему, а во второй раз рассказал о семье одного казака, которую расстреляли за то, что те припрятали последний мешок овса, на прокорм.

Не то чтобы Лёнька не поверил, но решил — двух правд быть не может, кто-то врет. А так как он точно знал, что отец его на Нарвском фронте бьет белых, решил — все казаки врут, чтобы совесть свою успокоить. Значит, враги они, и бить их надо смертным боем. Только бы случай представился.

Отряды казаков мотались по степям, нападали на красных и вновь отступали, отвлекая на себя внимание, пока войска Деникина действовали на главных направлениях.

Лёньку, несмотря на то, что рвался в бой, в рейды не пускали. Может, не доверяли, может, жалели мальца, но за все лето новобранец так и не побывал в настоящем бою.

Жизнь в Каленом была скучной и однообразной. Даже не верилось, что совсем рядом идут ожесточенные бон. Генерал Толстов, командующий казаками, ежедневно устраивал муштру и учения, лишь бы мужики не заскучали и не стали безобразничать.

— Солдат должен уставать, чтобы у него на озорство сил не хватало, — защищал командующего Зиновий. — С нашим братом ухо востро держать надо.

У Лёньки, конечно, сил не оставалось не только на озорство, но даже на еду, рука ложку не держала.

Поэтому, когда по стану объявили, что нужны добровольцы для операции настолько опасной, что провизии берут только в одну сторону, Лёнька сказал Зиновию:

— Если не возьмут в поход — тайком пойду!

— Да тебя тот же час изловят и отправят под расстрел как дезертира, — сказал Зиновий.

— Ну и где мне лучше погибнуть — в бою или у стенки?

Зиновий перекрестился:

— Молчи, дурень.

Не поминай лихо, пока оно тихо. Ладно, скажу за тебя командиру, может, и возьмет.

Командир взял, да еще и похвалил при всех. Лёнька ликовал, хотя причины его радости никто не понял — чего веселиться, коли на смерть идешь? Но Лёнька собирался не умирать, а бежать к красным.

Готовились к походу основательно. Выстроили по каким-то планам целую деревню. Всю неделю перед походом учились неслышно передвигаться по этой деревне, снимать часовых и без шума брать штурмом избы. Почему-то больше внимания уделяли не избе с флагом, которую Лёнька принял за штаб, а другой избе, обитателей которой требовалось взять обязательно живыми.

По всему выходило, что казаки собираются штурмовать какой-то хорошо укрепленный гарнизон красных, но какой?

Куда они пойдут — на Астрахань, которая за лето успела пару раз поменять хозяев, на Царицын или на Уральск?

Самого Лёньку пускали только в группу прикрытия. В рейд казаки брали минимум тяжелого вооружения — девять пулеметов и два орудия. Всего же в отряд, судя по подсчетам самого Лёньки, входило не менее тысячи человек. Командующим назначили полковника Бородина, подхорунжий Белоножкин единодушно был избран походным есаулом.

Зиновий в рейд не пошел — жестоко болела спина, он даже ходил с трудом. Накануне, утром, он приковылял к тачанкам, нашел Лёньку и сказал:

— Знаешь, куда идете?

— Нет, — Лёнька насторожился, до сих пор никто и словом не обмолвился о конечной цели.

— На верную гибель идете, — сказал Зиновий.

— Бородин — хороший командир, и подхорунжий наш тоже хват, но поэтому их всегда только на верную гибель и отправляют, потому что привычные они. Под пули не лезь, сиди в тачанке при Милентии, он пулеметчик не хуже меня. Но если, не дай боже, убьют его — держись ближе к подхорунжему. Его бог хранит, потому что последний из рода, но сам на войну вызвался и даже серьги не носит.

— А при чем здесь серьги?

— Обычай есть у казаков: если один сын у матери — носит серьгу в левом ухе. Если серьга в правом — последний мужик в роду.

А уж если серьги в обоих ушах — то вообще последний из семьи, единственный продолжатель рода. Такого атаман или есаул беречь должны, в атаку отпускать самыми последними.

— А подхорунжий, что ли, такой?

— Я с Белоножкиным из одной станицы. Всю его семью красные вырезали. Помнишь, я про мешок овса говорил? Так вот — это Белоножкина семья была — отец, мать, брат-калека с женой и детьми, да самого Белоножкина жена беременная.

— Быть не может! — побледнел Лёнька.

— Кабы сам не видел — так и не говорил бы. Я опосля того случая и отправился подхорунжего искать, чтобы весть сообщить.

— А он?

— А он — как камень.

Только серьги в уши вставлять не стал и мне запретил рассказывать про то. И с тех пор в самое пекло кидается — и хоть бы оцарапался. Бережет его ангел, как бог свят — бережет. Так что держись его.

С этими словами Зиновий обнял Лёньку и уковылял прочь, держась за поясницу.

Лёньке не понравились слова Зиновия. Он не верил, что красные способны на такие зверства. Почему все пытаются убедить его, что веселые и добрые красноармейцы, которые помогали им грузиться в вагон в Тихвине, которые гоняли всякую вороватую шелупонь, могут убивать беззащитных крестьян за мешок овса?

С другой стороны, почему каленовцы, простые мужики и бабы, не боялись казаков, были приветливы и вовсе не выглядели испуганными, хотя хозяйничали в поселке белые?

От всех этих вопросов голова шла кругом.

В конце концов, Лёнька — обычный пролетарий, ему не нужно забивать голову политикой. Выбрал сторону — дерись против другой. Двух правд быть не может.

Отбросив сомнения, Лёнька улегся спать под кошмой. Как только стемнеет, отряд выдвинется в путь. Хочешь — не хочешь, а нужно выспаться перед походом.

Он закрыл глаза и стал мечтать, как улизнет из-под присмотра Милентия, как придет к красным и расскажет им о коварном плане белых, как восхитятся им красноармейцы и сразу примут в свои ряды. С этими сладкими мыслями Лёнька крепко заснул.

Колчак

— Александр Васильевич, к вам генерал Рябиков.

— Просите.

Павел Федорович Рябиков, генерал-майор, второй генерал-квартирмейстер Ставки и начальник штаба Восточного фронта, вошел в кабинет.

Павел Федорович перешел на сторону белого движения год назад, до этого сотрудничал с большевиками и даже преподавал в академии Генштаба.

Он давно был признанным специалистом в теории агентурной разведки и сейчас преподавал в Омске молодым офицерам, хотя кадровый голод это никак не утоляло.

— Операция началась, господин адмирал, — сказал Рябиков коротко.

За этими словами скрывался едва ли не месяц напряженного планирования. Информация от агента Ясного, внедрившегося прямо в штаб Чeпаева, начала поступать только с середины лета, хотя внедрился он еще по весне.

Поначалу планировалось, что Ясный сам убьет Чeпаева и заберет талисман, но тогда доставка предмета в Омск значительно бы усложнилась. Поэтому штаб разработал дерзкую акцию с глубоким рейдом казаков вглубь красного тыла. Одним ударом решался целый ряд задач: добыча стратегического артефакта, лишение руководства целой группы большевистских войск, овладение важным плацдармом.

Вряд ли большевики ожидают нападения, так что главным козырем операции был элемент внезапности.

Красные воевали крайне неэффективно, их сильной стороной было единое планирование операций по всем фронтам. И хотя их планы легко просчитывались, у белого движения не хватало кадров для масштабного планирования контрнаступления — все силы тратились на оборону.

Уничтожение штаба Чeпаева открывало большие перспективы. Например, объединение с войсками Деникина, что позволило бы куда эффективнее координировать действия обоих фронтов. Еще — выход к районам с богатыми ресурсами, объединение с союзниками из Антанты. А если артефакт и впрямь окажется таким мощным, как о нем рассказывал «господин Иванов», вскоре можно будет вернуть те территории, которые Россия благодаря большевикам уже потеряла: пролетарии слишком легко признавали независимость национальных окраин и дарили суверенитет направо и налево.

— Время исполнения?

— Пять дней, начиная с первого .

— Вы уверены в успехе, Павел Федорович?

— Всегда остаются какие-то мелочи, которые невозможно принять в расчет: погодные условия, внезапная смертность, глупость.

— Чья глупость?

— Без разницы, господин адмирал.

Военная операция — это всегда взаимодействие двух сил, определенный порядок действий. А глупость — это хаос, который способен разрушить порядок. Именно поэтому мы отобрали для операции самых опытных бойцов. Но если среди красных общий уровень глупости будет выше, чем мы планировали, это тоже может испортить операцию.

Ваши Отзывы на нашем сайте

Умный враг — это предсказуемый враг, и нам остается лишь молиться, что наш враг — умный.

— Молиться… — повторил Александр Васильевич.

Да уж, оставалось только молиться.

Александр Васильевич уже не был уверен в победе белого движения, хотя бодрился изо всех сил. Слишком много упущено времени, слишком мало осталось кадровых офицеров, слишком много было союзников, которые на поверку оказались лишь падальщиками, пришедшими добить раненого льва. Конечно, множество ошибок Александр Васильевич допустил сам, но признаваться в этом не желал. Самоуверенность и гордыня заставили его отказаться от предложения генерала Маннергейма выступить стотысячной армией на Петроград в обмен на признание независимости Финляндии.

Что такое крошечная Финляндия, когда вся Россия рушится, разваливается на глазах? Зачем нужно сохранять империю, когда он сам первым присягнул в свое время Временному правительству? Но нет, не захотел поступиться идеей единой России.

Начальник штаба Лебедев, с которым они зимой принимали таинственного эмиссара с вонючим скунсом, оказался бездарем, потому кое-как спланированное весеннее наступление захлебнулось в крови. Красные давили, под их натиском пришлось оставить Уфу, Челябинск, Екатеринбург. Большевики казались заговоренными, будто Иванушка-дурачок. Они походя выполняли сложнейшие стратегические и тактические операции, не имея ни человеческих, ни материальных ресурсов. Может, именно глупость вела их к победе?

— Что ж, будем молиться, — сказал Колчак.

— Спасибо, Павел Федорович, держите меня в курсе.

1 1919 ГОДА

Лёнька

Вечером, на закате, Лёньку бережно растолкали:

— Подъем, Бедовый, общее построение.

Лёнька быстро оделся, обулся, плеснул на лицо дождевой воды из бочки и занял свое место в самом конце строя.

Местный священник прочитал молебен, благословил на ратный подвиг. Казаки молча помолились и разбежались по боевым порядкам.

Лёнька ехал в тачанке с пулеметчиком Милентием Зубковым и ездовым Николой Гониконем — для похода экипажи укомплектовали полностью.

— Не боись, малой, все будет путем, — пообещал Никола.

Взвод подхорунжего Белоножкина был готов раньше всех.

— Взвод, слушай мою команду, — объявил подхорунжий.

— Строй держим четко, не разбредаемся и не толпимся. В дороге не курить, байки не травить, песни не горланить. Движемся только после заката и до самого рассвета. Скорбные животом и зубами говорят сейчас или затыкаются до конца похода. Есть такие?

Все промолчали.

— Добро. Днем все спят, дежурные соблюдают маскировку Всем все ясно?

Ясно было всем.

— Ну, тогда с богом.

Боевые порядки вышли из поселка, когда совсем стемнело. Насколько Лёнька мог понять, двигались они на запад, но перед рассветом резко повернули к северу. Лёнька не представлял себе карты местности, однако все равно догадался, что целью похода была не Астрахань.

Начало светать.

С равнины отряд потянулся в пересохшее русло реки, где густо рос камыш и тростник, пахло болотом и лютовала мошка. С каждой минутой становилось все жарче — солнце поднималось быстро. Скоро воздух буквально гудел от насекомых.

Никто не чертыхался, казаки молча хлестали себя по лицам и шеям.

Внезапно к звону комаров добавился какой-то другой звук. Ведущий задрал руку вверх, отряд остановился, чтобы тут же подвергнуться массированной атаке кровососов.

— Аэроплан! — послышался чей-то крик. — Маскируемся!

На этот случай все свои роли знали. Лошадей быстро распрягли, ездовые увлекли тревожно фыркающих животных в заросли тростника.

Пулеметные расчеты закидывали тачанки и орудия травой и сухими ветками. Через десять минут тысячный отряд слился с окружающей местностью.

Аэропланов было два. Они кружили над степью, словно орлы-ягнятники, будто знали, что где-то здесь могут скрываться враги.

— А что, у красных аэропланы есть? — шепнул Милентию Лёнька.

— Видишь ведь, что есть.

— А почему они над Каленым не летают?

— Летал один, так его Зиновий из своего «максима» сбил. Жаль, разбилась машина, а то бы у нас сейчас тоже был аэроплан.

— А кто бы летал на нем?

Милентий почесал затылок:

— Тоже верно, некому.

— А почему мы эти не сбиваем?

— Потому что нельзя себя обнаруживать, — в который раз, как больному, объяснил пулеметчик.

— Так ведь сожрут нас здесь!

— Захлопни пасть, нюня.

Сказано — не обнаруживать, значит, сиди тихо.

Через час все лицо Лёньки распухло, руки горели от укусов, под тачанкой сделалось так душно, что кружилась голова. Пот струился ручьями, заливал глаза, в ушах звенело. Лёнька начал жалеть, что не отдал богу душу еще тогда, когда отравился молоком.

— У нас есть полить? — спросил он у Милентия.

Казак достал фляжку, открутил колпачок, налил в него воду.

— Набери в рот и пополощи горло. Да смотри, не глотай, еще больше пить захочется.

Вода была горячая и противная на вкус.

— Она ж соленая! — Лёнька выплюнул воду и даже язык рукавом протер, чтобы вкус отбить.

— А ты как думал? Ты сейчас с потом всю соль потеряешь, а соль очень нужна организьму, это мне один доктор рассказывал.

В Туркестане знаешь, как чай пьют?

— Как?

— Сидят старики в стеганых халатах, теплых-претеплых, на жаре сидят, не дома, и пьют горячий чай.

— Так же свариться можно.

— А вот не скажи. Им жарко, и потеют они сильно. А когда человек потеет, ему прохладнее становится.

Лёнька ничего не ответил. Он потел, будто на верхней полке в бане, а прохлады не ощущал. Хотелось стянуть гимнастерку и штаны, но это означало быть заживо съеденным.

— Ты спи лучше, хлопец. Все равно на весь день здесь застряли, чего время зря терять? Вот Никола: он бы, если за лошадьми смотреть не надо было, дрых бы сейчас за милую душу, да еще и храпел. Вон, слышишь — кто-то уже заливается.

Лёнька прислушался.

И впрямь, совсем рядом кто-то отчетливо храпел, и этот храп перебивал и гул насекомых, и стрекот аэропланов.

— Как у него получается?

— О, брат, ты бы с наше повоевал. Мы с Николой, к примеру, с самой германской бок о бок ходим. Когда война, в любом положении уснешь. Бывало, марш-бросок объявят, и прямо тысячами народ по дорогам идет, не протолкнешься. Проедешь мимо, оглянешься — а солдатики-то все на ходу спят. Ей-богу не вру! — Милентий перекрестился. — Мы по молодости думали, что так не сможем, да какое там, через месяц уже на ходу спать научились, а Никола — тот еще и с открытыми глазами. Помнится, поставили его в караул, Никола возьми и усни. Казачки про то узнали, надели ему на шею хомут.

А на ту беду сотник наш пошел посты проверять. Видит — Никола спит, да еще и с хомутом на шее. Как раскричится: щучий, говорит, ты сын, весь эскадрон под монастырь подводишь, на посту спишь! Никола, конечно, проснулся, видит — совсем дело плохо. А признаваться-то нельзя, военное время, под трибунал отдадут! Он возьми да и бухни: никак нет, говорит, ваше благородие, не сплю. Сотник еще больше кричит: а что ты делаешь, щучий сын? Никола и говорит: да вот, хомут починяю. И так это у него складно получилось, что расхохотался атаман, простил, да еще и рубль дал за находчивость.

Лёнька недоверчиво посмотрел сквозь охапки рогоза и тростника в заросли, туда, где Никола и другие ездовые прятали лошадей.

Кто-то невидимый под соседней тачанкой перестал храпеть и громко зевнул:

— Брехня.

— Много ты знаешь, — огрызнулся Милентий.

Аэропланы все кружили и кружили над казаками, будто видели весь отряд. Одна из крылатых машин заложила вираж и промчалась над камышами, выпустив пулеметную очередь. Две пули угодили в тачанку, под которой лежал Лёнька: одна вонзилась в дерево, другая попала в «максим» и с противным визгом унеслась куда-то прочь.

— Лежи, не трепыхайся! — удержал перепугавшегося Лёньку Милентий. — Проверка это. Если побежим — узнают краснопузые, что мы здесь. Может, они всегда по этому месту постреливают. На всякий случай. Я бы тоже постреливал, мало ли, кто здесь укрыться может.

Аэропланы продолжали стрекотать, Лёнька лежал и дрожал от страха.

Скоро ему стало холодно. Он раскатал шинель, спрятался под нее и не заметил, как заснул. Когда проснулся, было темно.

— Десять минут на поесть и оправиться, потом марш-бросок, — послышался голос Белоножкина.

Хотя очередь с аэроплана прошла почти по всей линии спрятанных тачанок, никто не пострадал. Казаки молча бегали в камыши, возвращались и помогали вытирать потных лошадей попонами. Ели на ходу, чтобы не терять времени. Лёнька проверил пулемет — тот был в полном порядке, только на кожухе осталась царапина от пули.

Вскоре движение возобновилось. Отряд выехал обратно на равнину, но держался вдоль русла. Ветер по степи гулял резкий, студеный, казаки сняли мокрые от пота гимнастерки и накинули шинели на голые тела. От тачанки к тачанке, от конника к коннику перелетала весть: идем на Лбищенск, воевать Чепая.

— Чeпая?

— ошалел от новости Лёнька. — Самого Чепая?

— Да ты, никак, его за героя держишь?! — оглянулся через плечо Никола.

Лёнька смутился.

— Да, лихой он командир, ничего не скажешь, — крякнул Милентий. — Может, воюй он на нашей стороне, тоже его за героя почитали бы. Да только много он нашему брату обид нанес.

Дальше Милентий рассказал о Чепаеве таких небылиц, что Лёнька, устав от вранья, слушал вполуха и только время от времени кивал, чтобы не вызвать подозрений.

Говорил Милентий, что Чeпай любую землю, на которой воюет, сперва узнает всю до последней песчинки, до былинки малой: где овражек, где перелесок, где лужа, где нора кротовая. Никогда без карты не воюет. Знает, как местным язык развязать, как задобрить, чем запугать.

— На лошадях-то он не очень, — говорил Милентий.

— Он на войне германской в пехоте служил, хотя и разведчиком, даже награды у него имеются, потому как не робкого десятка. А вот на лошадях до сих пор как следует ездить не научился. У него два автомобиля есть и еще броневик. Так он даже в бой на автомобиле ездит, до того бестия бесстрашная. Ни пуля его не берет, ни шашка, ни глаз дурной, словно заговорили его антихристы.

Очень удивило Лёньку, что красные, оказывается, совсем рядом, всего восемьдесят миль напрямик от Лбищенска до Каленого.

— А ты думал, зачем тут аэропланы летают? Карту ему составляют, ироду. Как составят, так он на нас лавиной и попрет.

По словам Милентия, Чeпаев никогда в плен казаков не берет.

Или расстреливает, или рубает, или штыками колет, чтобы патронов не тратить. В атаке и он сам, и солдаты его — страшные, как смертный грех, глаза у всех горят красным. Налетят, оставят после себя только кровь да мясо, разграбят станицы, девок попортят, баб снасильничают. А те станицы, где его дивизия станом становится, ревмя ревут, а сбросить ярмо боятся — слишком лют.

— Тебя послушать, так его и победить нельзя.

— Так сам посуди! Катился он как-то на машине своей, въехал с пьяных глаз в станицу, где чехи стояли. И что думаешь, взяли его? Да хоть бы поцарапали: он через всю станицу на всех парах промчал, из пулемета стреляя, столько бойцов там положил и скрылся в степи. Три разъезда за ним отправили, ни один не догнал.

У Лёньки сладко засосало под ложечкой: надо же, к самому Чепаеву попадет!

Милентий его молчание расценил по-своему.

— Да не бойся, нынче мы тоже умные. Подберемся к нему на мягких лапах — чирикнуть не успеет. Главное — врасплох его взять, иначе уйдет, окаянный.

— А те сараи, получается, вокруг которых мы ползали, это и есть Лбищенск? — догадался Лёнька.

— Смотри-ка, а ты и впрямь Бедовый, — усмехнулся Милентий.

— А откуда известно, где там что находится?

— Так ведь разведка не только у красных работает, малой.

Перетрусов

Один и тот же сон беспокоил Богдана с тех пор, как сбежал он от крестьянской расправы весной, под Сенгилеем. Будто бегут они с дядь-Силой: с задранными полами несется Силантий в сторону леса, а Богдан едва поспевает за ним и не слышит за спиной ни выстрелов, ни криков, ни проклятий.

Бегут они через лес напролом, жрут снег на бегу, хрипят и сипят от нехватки воздуха в легких, и густой пар валит от обоих, как от загнанных лошадей.

Потом проваливаются куда-то, и вот уже оба голые, полупьяные от браги, сидят в бане, и на груди у дядь-Силы, сплошь покрытой синими татуировками, висит на веревочке блестящий кулончик — петух. И глаза у Силантия отчего-то разные — зеленый, да голубой.

Богдан плещет на каменку воду, поднимается облако пара. Богдан хлещет своего спасителя дубовыми вениками, а потом смотрит — спаситель-то мертвехонек лежит, со счастливой улыбкой на губах. Богдану страшно, кричит он от ужаса, только крика нет, свист один из груди рвется.

И бежать бы надо, да рука сама к драгоценному петушку тянется. Рвет Богдан с шеи спасителя холодную как лед безделушку, пронзает его сладкой болью, трясет всего…

В этом месте Богдан всегда просыпается, сжимая в руке Петуха.

Вот и сегодня он проснулся одновременно с закатом. Голова с похмелья больная, хотя пил вчера немного, от силы пару стаканов вишневой наливки.

— Встал уже? — заглянул в комнату Алпамыска.

— Встал, — хмуро ответил Богдан.

— Мы уже лошадей запрягли. Солнце почти село.

— Не спеши, дай глаза продрать нормально.

Босиком, путаясь в ногах, вышел Богдан на крыльцо и душераздирающе зевнул.

Все тело было разбитым, потому что валялся весь день поперек кровати, ладно хоть сапоги и галифе с него стянули. Кальсоны грязные, в желтых пятнах, вонь стоит как от конюшни, мухи летают. Нет, пока не вымоется, ни о каком деле и думать не стоит.

— Дормидонт!

Тотчас из сарая выскочил испуганный дедок.

— Чего?

— Вели бабе своей воды нагреть, мыться буду. Белье мое стирано?

— Стирано, — подобострастно закивал Дормидонт.

— Приготовь. И жрать собери на стол, мы на дело идем.

— А вернетесь когда?

— Не твоего ума дело.

Спать ложитесь без нас, надо будет — разбудим.

Все домашние Дормидонта — жена Марфа, кривая невестка Машка на сносях, два сына — Мишка да Борька, девяти и десяти лет, — забегали, засуетились, исполняя приказ постояльцев.

Одной из тех мелочей, которые не мог учесть штаб Восточного фронта при планировании Лбищенского рейда, была банда Богдана Перетрусова, промышлявшая в степях между Гурьевым и Уральском.

Разыскивали Богдана и белые, и красные, и никому он в руки не давался, грабил и убивал русских и казахов, колчаковцев и чепаевцев, большевиков и анархистов, и ничего святого для него не находилось.

Банда у Богдана была маленькая: Алпамыс четырнадцати лет, Сережка-Гнедок пятнадцати, Левка-Жиденок шестнадцати и сам Богдан, которому весной исполнилось восемнадцать.

Носились малолетки по степи с юга на север, с востока на запад, бесчинствовали, жгли да крушили.

Не боялись никого и растворялись в воздухе, когда чувствовали, что противник сильнее и серьезнее.

Незаметный хуторок в степи, стоящий в стороне от всех дорог, был секретной базой Перетрусова, где банда хранила награбленное, отсыпалась и отъедалась.

Крестьянин Дормидонт Устьянцев и вся его семья тихо ненавидели бандитов, но терпели, потому что здесь Богдан бесчинств не допускал — баб не трогал, хозяина не бил, не унижал, в доме не озорничал и даже частью награбленного за постой расплачивался.

Петух вполне позволял ничего не бояться и наперед предвидеть все ходы противника, он же подсказывал, как вести себя, чтобы никто не пришел и не зарезал тебя сонного.

Талисман появился у Богдана, когда умер дядь-Сила.

Умер в бане, абсолютно счастливым человеком — пьяным, сытым, чистым. Богдан тогда перепугался сильнее, чем когда в первый раз в человека стрелял. Когда чужого, да на расстоянии — вроде и не страшно. Обычно даже не знаешь — убил или ранил? А когда умирает свой, с кем только что спаслись от лютой смерти, когда, казалось, жизнь налаживается — как не испугаться? Это значит, безносая играет с тобой, как кот с мышью: то поймает, то отпустит, то вновь придушит.

Как ни силен был страх, Богдан стащил с шеи покойника драгоценную побрякушку — петуха.

Стоило сжать в кулаке холодный металл, как руку, да и все тело, охватила мелкая дрожь, будто схватился за край работающей мощной машины с кучей вращающихся маховиков, шестерней и валов. И если не удержишься на краю — перекрутит тебя машина на фарш, не подавится.

В тот же миг вопрос, который стучал у Богдана под черепушкой — почему дядь-Сила концы отдал? — перестал быть вопросом. Богдан скорее почувствовал, чем понял: сердце у дядь-Силы не выдержало крепкой браги и крепкого жара. И тотчас фигурка подсказала: драпать надо. Сразу вспомнилось, как странно приютившая их хозяйка смотрела на красные околыши на папахах.

Наверняка выдаст кулакам, если те пойдут искать беглецов.

Богдан не любил вспоминать, что произошло потом. Как он пытался открыть подпертую снаружи поленом дверь, как подцепил тупым ножом половицу в предбаннике и, извиваясь ужом, выполз наружу. Как совершенно голый, по снегу в сумерках крался к дому хозяйки. По счастью, та убежала за подмогой, и Богдан, роясь в сундуке, нашел чье-то чистое, хоть и ношеное, исподнее, порты, рубашку, обмотки, а заодно теплый халат-чaпан, треух и добрые охотничьи рукавицы-шубинки для стрельбы.

Как убил дочку хозяйки, которая пыталась ему помешать. Убил, затыкав тем самым тупым ножом, найденным в предбаннике.

С тех пор он не любил оставаться один на один с бабами и девками.

Его компании нравилось, когда во время мытья их поливала беременная Машка, а Богдан просил поливать себя либо Дормидонта, либо его малолетних сыновей. Парням же своим строго-настрого запретил трогать Машку и Марфу, а бабам разрешил лупить бандитов, если станут охальничать.

От тяжких мыслей, усиленных похмельем, отвлек хозяин, притащивший ведро с горячей водой.

— Лей помалу, — велел Богдан, раздевшись.

Намылившись, он стоял как столб, пока Дормидонт потихоньку лил сверху воду. Потом вытерся насухо, надел чистое белье и уже после этого, окончательно проснувшийся и злой на свое похоронное настроение, вышел к столу.

— Ну что, куда сегодня? — спросил Левка, обгладывая куриную ногу.

— В дозор.

— Какой дозор, Богдан, всю неделю уже в дозоре?!

Просто так коней гонять по степи?

— Ясный сказал — ходить в дозор, значит, будем ходить в дозор, — процедил Богдан. Вид еды ему был противен, он пил квас на хрене и громко, долго отрыгивал.

— Левка дело говорит, неделю уже без дела болтаемся. Скучно! — подал голос Алпамыска.

Посмотрите продукты